Повесть о Мурасаки полностью

Лучи утреннего солнца посверкивали на лодках, изготовленных специально для музыкантов. Нос судна для исполнителей китайской музыки украшала голова дракона, повелителя волн, а лодку для исполнителей корейской музыки – позолоченная резная птица гэки, владычица ветра. Величаво скользя по водной глади, эти сказочные существа казались живыми. Барабанный бой, который мы слышали, тоже раздался с воды: он был приурочен к прибытию императора. Паланкин с государем пронесли через южные ворота; дойдя до лестницы, слуги подняли тяжелые носилки на плечи, встали на колени и водрузили сооружение себе на спины, чтобы император мог сойти прямо на галерею. Само собой, в обычный день простолюдинов не подпустили бы к южной лестнице, но пока согбенные носильщики сидели на лестнице (я видела, что им приходится очень несладко), мне пришло в голову, что мы не столь уж сильно от них отличаемся. Даже те из нас, кто близок с императорскими особами, так же несвободны, как эти жалкие бедолаги.

– Как тяжела жизнь, – пробормотала я.

Косёсё дернула меня за рукав.

– Тише, слушайте музыку! – прошептала она.

Музыка, доносившаяся с двух лодок, и впрямь была восхитительна. Рокот барабанов ощущался всем телом, а высокие ноты духовых повисали в воздухе золотистой дымкой.

Император Итидзё с большим достоинством вышел из паланкина и направился к трону, установленному в восточном конце галереи. Штора, отгораживающая придворных дам, с одной стороны была приподнята для прохода прислужниц, несших императорский меч и драгоценное украшение, которые повсюду сопровождают императора, куда бы он ни направился. Мой заклятый враг Саэмон-но Найси – та, что некогда прозвала меня госпожой Анналы, – несла на подушке священный меч, а Бэн-но Найси – ларец со священным ожерельем. Их одеяния и пояса колыхались и развевались, так что они напоминали райских танцовщиц или фигуры с китайской картины. Бэн-но Найси явно смущалась и волновалась, что меня удивило. У Саэмон-но Найси лицо – по крайней мере, та его часть, которая виднелась из-за веера, – было красивее, но Бэн-но Найси, безусловно, отличалась большей изысканностью. Она облачилась в двухслойный лилово-алый наряд с сине-зеленым шлейфом с темным подолом, постепенно светлеющим кверху, и поясом в зелено-фиолетовую клетку. Поручение вести учет всех подробностей, данное мне регентом, обострило мое внимание к подобным мелочам.

Сидя за шторой, я рассмотрела всех дам, надевших свои лучшие наряды. Обычно с первого взгляда можно распознать тех, кто не слишком придирчиво относится к внешнему виду, но в этот день каждая дама постаралась предстать во всем блеске. Те, кому дозволялись запретные цвета и ткани, выбрали обычные китайские накидки цвета зеленого чая или алые, а также шелковые шлейфы с набивными узорами. Под ними у большинства были верхние платья из гладкого темно-бордового шелка на алой подкладке, за исключением Мумы, которая, желая отличаться от остальных, надела лиловое. Из-под верхнего платья выглядывали многослойные нижние, расцветкой напоминающие осеннюю листву: шафрановые, охряные и пурпурные на темно-красной подкладке и желтые на зеленой.

Как и на других дамах постарше, которым не разрешалось носить запретные ткани, на мне была темно-красная китайская накидка из гладкого шелка с пятислойными обшлагами из камки. Я также надела нижние платья из гладкого шелка, белого на темно-бордовой подкладке. Молодые же дамы щеголяли обшлагами самых разных, в том числе весьма броских сочетаний: например, наружными белыми с внутренними бордовыми и желто-зелеными, или же белыми на бледно-зеленой подкладке, отделенными белой прокладкой от светло-розовых, переходящих в темно-красные. Заметила я и несколько разукрашенных вееров весьма необычного вида.

Надо добавить, что в целом дамы напоминали красочную сцену из свитка с картинками. Все выглядели великолепно, разница ощущалась лишь в прическах: у дам постарше шевелюры уже начинали редеть, у молодых же пока оставались пышными. Хотя нашлось и несколько исключений, как ни жаль обижать жидковолосых девиц. Настоящее чудо являла собой Ринси: ей было уже за сорок, но волосы у нее по-прежнему были такие же блестящие и черные, как у ее дочерей. Я, помнится, не удержалась от мысли, что злоба – прекрасный эликсир для сохранения молодости.

К тому же волосы, пожалуй, не лучшее свидетельство утонченности. По-моему, довольно одного взгляда на ту часть лица, которая видна из-за веера, чтобы понять, действительно ли женщине присуща изысканность. Боюсь, среди придворных дам императрицы выделялись лишь немногие.