Я кротко возразила, что ведением хроники занимается писарь, тогда как мои непринужденные и скороспелые наброски едва ли принадлежат к тому разряду записей, которые его превосходительство желал бы оставить потомкам. Также я отпустила несколько лестных слов в адрес Акадзомэ Эмон, одной из приближенных Ринси, уважаемой мной – во всяком случае, в ту пору – писательницы. Но Митинага в ответ лишь улыбнулся и махнул рукой, отметая мои возражения.
– Да, в моем распоряжении имеется немало людей, способных занести на бумагу день, время и местонахождение всех присутствующих, но они не умеют передать дух событий, – пояснил он. – Я хочу, чтобы в старости у меня была возможность вновь и вновь смаковать значимые моменты. Да и весь остальной мир, безусловно, захочет узнать о днях, когда страной правил Митинага. «Гэндзи» – это, конечно, очень хорошо, но разве вы не считаете, что людей больше заинтересует настоящий регент?
Я была поражена и про себя подумала: вот удивились бы потомки, если бы прочли о его попойках, о развратных домогательствах чванливых министров, напоказ восхвалявших в стихах китайские добродетели, об одержимых демонами покинутых женах или о нескончаемых злобных пересудах.
Должно быть, у меня было странное выражение лица, потому что Митинага нетерпеливо прервал мои горькие размышления.
– Так что скажете? – резко спросил он. – В конце концов, вполне позволительно просить писательницу, чтобы она писала.
– Да, ваше превосходительство, – ответила я, – вполне позволительно.
Я поблагодарила его за бумагу и кисти и вернулась к себе совершенно подавленная.
Празднование пятидесятого дня пришлось на первое число одиннадцатого месяца. Меня усадили прямо за императрицей, и обзор там оказался плоховат. Зато на стол подавала Сайсё, которая снова помогла заполнить пробелы, передав упущенные мною подробности. Малютку-принца держала госпожа Дайнагон, позднее она тоже поведала мне о его крошечном блюде, изящных маленьких, будто кукольных, чашечках и подставке для палочек в виде распростертых крыльев двух кланяющихся журавлей.
Кормилице Сё в тот вечер позволили надеть запретные ткани. Она выглядела совсем юной, когда несла маленького принца к возвышению. Сё скрылась за пологом, где Ринси забрала у нее дитя и выползла из-за полога на коленях с младенцем на руках. Мое внимание привлекло парадное одеяние Ринси: шлейф с набивным узором и красная накидка. Оно говорило о том, что перед нами не просто гордая бабушка высокородного младенца, но и придворная дама, держащая на руках будущего государя. Не каждому императорскому сыну суждено взойти на престол, но в данном случае все было очевидно. Мы почти въяве видели сверкающую ауру величественной кармы младенца, лежавшего на руках у Ринси.
Императрица была одета не столь официально, но выбор цветов, как обычно, свидетельствовал о ее прекрасном вкусе. На ней был пятислойный наряд, состоявший из коричневых платьев на небесно-голубой подкладке и полуофициальной темно-бордовой накидки с алым подбоем.
Вскоре после того, как Митинага преподнес принцу пятьдесят крошечных рисовых лепешек, опьяневшие сановники и министры, прежде сидевшие на галерее, гурьбой вышли на мост и не на шутку разбуянились. Слуги должны были раздавать присутствующим подарки – изящные шкатулки из гнутого дерева, наполненные сластями, – поэтому они опасливо последовали за разгулявшимися кутилами на улицу и выставили шкатулки на балюстраду. Стояла зима, солнце уже давно закатилось, а свет горевших в саду факелов был чересчур тускл и не давал увидеть содержимое шкатулок. Пьяные сановники подняли крик, подзывая факелоносцев, чтобы рассмотреть свои подарки. Я бы никогда не произнесла этого вслух, однако их возня показалась мне вопиюще грубой. Наконец Митинаге удалось собрать своих неугомонных гостей и рассадить на галерее согласно рангам. По кругу пустили чарку с хмельным, и каждый должен был произнести здравицу в честь государыни.
Мы, женщины, сидели на галерее, лицом к вельможам. Шторы были отодвинуты, и от распоясавшихся мужчин нас отделяли лишь переносные занавесы. Вскоре мы заметили, что экран рядом с тем местом, где находилась Косёсё, зашевелился, сквозь ткань просунулись чьи‑то пальцы, и занавес разошелся по шву. Это была проделка правого министра Акимицу.
– Староват он для подобных шалостей, – изрекла госпожа Дайнагон, но пьяный министр будто и не слышал неодобрительных замечаний дам. Он хватал наши веера и нашептывал некоторым женщинам сальности.
