– Ах, матушка будет браниться, если я не провожу ее, знаете ли! – воскликнул Митинага, увидев, что его жена созывает приближенных. Он прошел мимо помоста Сёси, на ходу бросив ее величеству: – Ужасно невежливо с моей стороны, голубушка, но ведь всем этим ты в любом случае обязана своему бедному отцу…
Все засмеялись, а мы с Сайсё незаметно выскользнули вон.
Императрица Сёси решила заказать полное собрание моих рассказов, переписанных на красивой бумаге и переплетенных, чтобы преподнести их в дар императору. Всем своим придворным дамам она велела принять участие в подготовке. Поутру мы первым делом собрались в ее покоях, чтобы выбрать бумагу разных цветов и написать письма каллиграфам с запросами об оказании услуг по переписке. К каждому письму прилагались одна из частей повести и надлежащее количество новой бумаги. После выполнения заказа мы денно и нощно сортировали и переплетали переписанные листы. В один из таких дней в покои дочери заглянул Митинага. Он был ошеломлен, застав нас с закатанными рукавами и липкими от клея пальцами. По углам валялись обрывки бумаги, и все дамы без умолку тараторили.
– Ну и ну! – проворчал он, обращаясь к Сёси. – Чем это ты занимаешься в этакие холода? Тебе ведь сейчас надо восстанавливать силы!
Впрочем, досада его была напускной, поскольку позднее он, желая внести свой вклад в эту затею, принес великолепную китайскую бумагу, кисти и изящную тушечницу.
Как‑то под вечер, когда большинство дам уже закончили работу, Сёси подозвала меня к себе.
– Я хочу поблагодарить вас, – тихо произнесла она. – Не знаю никого, кто заслуживает этого больше, чем вы. – И она указала на тушечницу, предлагая мне взять ее. – Во время беременности ваши рассказы были единственной моей отрадой. Я бы непременно сошла бы с ума от скуки, если бы не похождения Гэндзи, которые развлекали меня.
Я смиренно приняла дар, хотя, записывая рассказы о Блистательном принце, любила пользоваться старой фиолетовой тушечницей, которую давным-давно подарил мне Мингвок. Другие дамы, прознав, что ее величество пожаловала мне чернильный камень, стали во всеуслышанье сетовать, будто я исподтишка выманила его у государыни. Когда эти обвинения достигли ушей Сёси, та совершила ответный ход и в их присутствии преподнесла мне еще один подарок: превосходную цветную бумагу и кисти. Тут уж дамы прикусили языки, однако могу себе представить, как яростно они принялись поносить меня, оставшись одни.
Когда я вернулась к себе, оказалось, что Сайсё ждет меня. Вид у нее был расстроенный.
– Я шла сюда, чтобы заштопать небольшую прореху на подоле, – сообщила она, – и вдруг увидела Митинагу, который выскользнул из наших покоев и поспешно скрылся в коридоре. Я сразу спряталась; думаю, он меня не заметил. Как по-вашему, что ему было нужно?
У меня мелькнула мрачная догадка, и действительно: проверив свои вещи, я недосчиталась собственного экземпляра «Гэндзи»! Пока я прислуживала государыне, Митинага пробрался в мою комнату и выкрал черновик повести, который я забрала из дому для сохранности. Невероятно!
Назавтра я навела справки, и весьма быстро выяснилось, что регент передал похищенную рукопись своей второй дочери, Кэнси. Поскольку мой единственный справный экземпляр был по частям разослан каллиграфам, теперь я не имела в своем распоряжении полной версии. У меня упало сердце, когда я представила, как повредит случайно уцелевший сырой черновой вариант моей репутации. Удрученная происшедшим, я решила на несколько дней уехать к отцу.
Пока я жила у отца, стаи водоплавающих птиц, пролетавших над Мияко, с каждым днем становились все больше. Я заметила это еще в павильоне императрицы, но думала, что причиной тому привлекательность ее прекрасного большого пруда. По своему дневнику я вижу, что с нетерпением ждала снега, представляя, как красивы будут дворцовые сады под кипенно-белым покровом, если он выпадет до нашего отъезда из Цутимикадо. Но отчего‑то в ту пору своей жизни, даже получая то, чего мне хотелось, я была недовольна. Насколько я помню, снег пошел, когда я жила у отца, и это лишь удручило меня. В его унылом запущенном саду великолепный снегопад не произвел должного впечатления. Сто бамбуковых стеблей, самонадеянно посаженных отцом, погибли, и он утратил всякий интерес к садоводству.
