Я стала перечитывать отрывки из своей повести, но они казались мне плоскими и надуманными. «Кому такое понравится?» – недоумевала я. Меня все глубже засасывали отвращение к себе и хандра. Те, с кем я привыкла обсуждать вопросы, представлявшие взаимный интерес, в душе наверняка записали меня в тщеславные пустышки, мнилось мне. Потом я устыдилась того, что могу столь дурно думать о своих друзьях при дворе, и мне стало трудно писать им. Но с кем же еще переписываться? Подруги, с которыми я поддерживала отношения до того, как попала на службу к императрице, ныне, вероятно, считали меня чванливой придворной дамой, которая презирает их. Я сожалела, что писала ушедшей от мира Розе Керрии о столь банальных вещах. Возможно, не стоило ожидать, что она поймет мои истинные чувства, но все же меня постигло разочарование. Ни с ней, ни с другими намеренно я не порывала, однако со многими переписка прекратилась сама собой. Былые подруги перестали навещать меня, поскольку решили, что у меня теперь нет постоянного пристанища. И так все сложилось, что, уехав из дома ко двору императрицы, я очутилась в совершенно ином мире.
Возвращение к отцу лишь усугубило эти обстоятельства. Грустно было сознавать, что единственные люди, по которым я только и скучаю, – несколько приятельниц при дворе, заслуживших мою привязанность и доверие. Я обнаружила, что особенно тоскую по госпоже Дайнагон, с которой мы часто беседовали вполголоса во время ночных дежурств, когда обе лежали без сна подле государыни. Означало ли это, что придворная жизнь и впрямь всецело подчинила меня себе? Какая гнетущая мысль!
Размышляя о птицах на воде и вспоминая все пятистишия, которые сложены о мандаринках, я написала Дайнагон:
Ее ответ я получила в тот же день:
Эти строки были столь изысканны, что я заново поразилась одаренности госпожи Дайнагон, которой пришлось столько тосковать. Она давно не страдала от приступов душевного недуга и, кажется, окончательно оправилась от тяжелейшей хандры. И, возможно, уже смирилась со своей участью. Я должна последовать ее примеру, сказала я себе.
Стали приходить письма и от других дам, в которых говорилось, что ее величество сожалеет о моем отсутствии, которое не позволяет мне вместе с ней любоваться чудесным снегопадом. Полагаю, мне мягко намекали, что пора подумать о возвращении, но я упорно сидела на месте.
Потом я получила записку от Ринси: «Очевидно, предупреждая нас, что будете отсутствовать совсем недолго, вы говорили неправду. Полагаю, вы намеренно затягиваете с возвращением, поскольку я возражала против вашего отпуска».
Я начала припоминать подробности своей последней краткой встречи с Ринси, во время которой пыталась выяснить, что сталось с похищенной у меня рукописью. Я действительно упоминала, что собираюсь ненадолго отлучиться домой, но уверена, что супруга регента не говорила ничего такого, что заставило бы меня изменить намерение. Однако, как следовало из ее письма, она сообщила Сёси, что старалась воспрепятствовать моему отъезду, и обставила дело так, будто я задерживаюсь назло ей. Питая искреннюю привязанность к императрице, я сочла, что у меня нет иного выбора, кроме как вернуться ко двору.
Через два дня после моего возвращения в Цутимикадо нам всем приказали собираться обратно во дворец. До чего ж было холодно! Мы добрались туда только к ночи, продрогшие до костей. Путешествие стало тягостным испытанием для каждой из нас. Сначала отъезд назначили на ранний вечер, и все мы в жестких, строгих дорожных одеяниях, с тщательно уложенными волосами долго томились в ожидании экипажей. В южной галерее нас собралось человек около тридцати, еще дюжина придворных дам ждала в восточном флигеле. В темноте скудно освещенного перехода лиц было почти не разглядеть, но из всех углов неслись шепотки и брюзжанье. В частности, спорили о том, кто с кем поедет. Жалоб становилось все больше. Наконец подали экипажи, к нам подошел Митинага и раздраженно объявил, что все должны строго соблюдать установленные правила рассадки.
– Все без исключения! – рявкнул он, пресекая ропот недовольства.
В паланкине императрицы, возглавлявшем процессию, поехала госпожа Сэнси; за ними в отделанных парчой носилках следовали Ринси и кормилица с маленьким принцем; дальше – Дайнагон и Сайсё в экипаже с золотыми украшениями, Косёсё и Бэн-но Найси в носилках, а после них – мы с Мумой. По непонятной мне причине госпожу Муму раздражало наше с ней соседство. Возможно, она была просто не в духе, и все же с какой стати проявлять высокомерие? Эта особа едва разговаривала со мной, и я сочла, что с ее стороны это очень мелко.
