Правый главнокомандующий Санэсуке, сидевший к востоку от нас, всего через два-три опорных столба, принялся теребить наши подолы и рукава. Поскольку обычно это был человек серьезный, мы удивились и предположили, что он, должно быть, тоже захмелел. Некоторые женщины, думая, что он их потом не вспомнит, стали потешаться и даже в насмешку заигрывать с ним. Представьте себе их досаду, когда выяснилось, что Санэсуке вовсе не пьян, а, верный своим привычкам, изучает наши чрезмерно роскошные одеяния, чтобы осудить государыню за расточительность. Сочетание подобной назойливости с крайней робостью выглядело весьма странно. Санэсуке испытывал непреодолимый страх перед застольными речами в присутствии множества людей, а потому нам всем было интересно, что он будет делать, когда чарка перейдет к нему. Были ведь и такие, кто даже в сильном подпитии умел на простенький народный мотив положить самые трогательные и отрадные слова. Мы слушали поздравительные песни, сочиненные пирующими, и обсуждали движение чарки по кругу; неожиданно к нам просунул голову старый друг моего отца, поэт Кинто.
– Простите, – промолвил он. – Наша маленькая Мурасаки, случаем, не здесь?
– Что‑то я не вижу поблизости никого, похожего на Гэндзи, – язвительно ответила я. – Так что навряд ли стоит искать тут Мурасаки.
Кинто оторопел и под приглушенные смешки дам ретировался.
Еще даже не закончилась официальная часть торжества, а я уже могла с уверенностью сказать, что остаток вечера превратится в гнусную попойку. Когда Митинага велел Санэнари взять чарку, тот поднялся и вместо того, чтобы пройти мимо ряда сидящих сановников, среди которых находился и его отец, обошел их стороной, по саду, после чего поднялся на лестницу. Подобное проявление сыновнего почтения заставило отца Санэнари, уже изрядно накачавшегося, умиленно залиться слезами. Из всех мужчин, с которыми я сталкивалась во дворце, Санэнари, безусловно, был самым прямодушным. Несмотря на наш обмен стихотворениями о желаниях луны, могу сказать, что к остальным придворным сановникам я относилась с куда большим презрением. Примостившийся в углу галереи заместитель второго советника Такаиэ теребил платья госпожи Хёбу и горланил непристойные песни, а Митинага подзуживал его двусмысленными намеками.
Мы с Сайсё переглянулись: надо уходить, как только представится возможность. Мы уже покидали пир, но тут в восточную галерею с шумом ввалились двое сыновей Митинаги и еще несколько человек, а потому внимание окружающих обратилось в ту сторону, куда мы направлялись. Мы с Сайсё быстро спрятались за переносными экранами, но регент заметил нас и, подскочив, отдернул занавес. Нас поймали в ловушку.
– Стихотворение в честь принца! – воскликнул Митинага. – После этого я вас отпущу.
Я попробовала сложить пятистишие еще там, на галерее, пока мы наблюдали за передающейся по кругу чарке, а теперь, по счастью, даже в замешательстве не потеряла присутствия духа и припомнила его. Сайсё же, несмотря на прежнее свое хладнокровие, ужасно перепугалась, очутившись в неловком положении, и спрятала лицо за рукавом. Я продекламировала:
– Умница! – воскликнул Митинага. Он дважды громогласно повторил мое пятистишие. А затем нараспев произнес:
Всех поразило, что человек в его состоянии способен сложить столь яркий ответ. Кажется, Митинага и сам был изумлен.
– Слыхала ли государыня? – горделиво осведомился он. – Это одно из лучших моих стихотворений, с позволенья сказать. Надеюсь, кто‑нибудь его запишет.
О нас с Сайсё регент уже позабыл, и мы вздохнули с облегчением. Митинага, пошатываясь, направился в главный покой. Его нетвердая походка навела меня на мысль, что это стихотворение ему помогли подготовить заранее. Он явно хотел произвести впечатление на собравшихся, но я задалась вопросом, куда делся его некогда страстный интерес к достойной поэзии. Верно, теперь у регента были иные понятия о том, как упрочить свое бессмертие. В настоящую же минуту он вроде бы остался доволен тем, как все обернулось.
Мы с Сайсё еще несколько минут наблюдали за его самовосхвалениями.
– Пожалуй, из меня получился отличный отец императрицы! – громко провозгласил он, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Да и она не посрамила такого человека, как я. Матушка ее тоже, должно быть, счастлива, что у нее такой замечательный муж!
Императрица Сёси внимала речам отца снисходительно, а вот Ринси явно рассердилась. Не желая больше терпеть мужнины похвальбы, она собралась уходить.
