Сам сундук, набитый старыми стихами и рассказами, сделался пристанищем для бесчисленных чешуйниц. Когда крышку открывали, эти противные твари так и кишели внутри, так что мне совсем не хотелось туда заглядывать. В соседнем сундуке хранились китайские свитки, которые я бережно собирала на протяжении многих лет. Когда мне становилось одиноко, я вытаскивала один-два свитка, слыша, как за спиной перешептываются служанки:
– Разве ж благородным женщинам положено читать китайские книжки?
– Вот почему она такая несчастная.
– В былые времена добропорядочные дамы даже сутр не читали…
– Не говоря уже о китайской тарабарщине!
Мне хотелось повернуться к ним и сказать: «Да, так всегда утверждают, однако я что‑то не слыхала о женщинах, которые продлили себе жизнь, соблюдая эти запреты!» Но какой толк спорить? Служанки восприняли бы этот выпад как очередное доказательство того, что я не в своем уме, и потому приходилось прикусывать язык. Кроме того, в их рассуждениях было разумное зерно. Я прекрасно осознавала, что источник моих страданий кроется во мне самой.
Все люди разные. Некоторые рождаются веселыми, простыми и искренними. Другие – унылыми резонерами, которые ничему не удивляются, переписывают на обороте старых писем сутры, совершают покаяния и беспрестанно перебирают четки (все это вызывало у меня гримасу отвращения). Я отчаянно жалела, что не умею быть более открытой. Каждый день мне приходилось сознательно сопротивляться превращению в одну из тех брюзгливых зануд, которых я терпеть не могла.
Даже дома я ощущала на себе назойливые посторонние взгляды и потому не решалась делать того, что может позволить себе женщина моего положения. И это в собственных стенах! При дворе же я держалась еще скованнее, и нередко бывало, что мне хотелось высказаться, но я почитала за лучшее смолчать.
Какой смысл, спрашивала я себя, пробовать объясниться с тем, кто никогда тебя не поймет? Откровенность в отношениях с женщинами, которые думают исключительно о себе и вечно ищут поводы для придирок и жалоб, только усугубляет положение. Такая редкость встретить по-настоящему понимающего человека – вот я и приучилась хранить свои мысли при себе. Собственно, не будь у меня опыта общения с чувствительными людьми, я бы решила, что их не бывает на свете. Большинство окружающих меряют всё собственной узкой меркой.
Как ни странно, многие считали меня застенчивой. В обществе, пока все вокруг судили да рядили, я, как правило, держала рот на замке – не из робости, а потому, что считала сплетни недостойными. Неудивительно, что окружающие принимали меня за недалекую тихоню. Впервые приехав во дворец, я очень волновалась, поскольку подозревала, что у людей уже сложилось обо мне определенное мнение. Так оно и было. Позднее я узнала, что меня наградили репутацией неприступной зазнайки. Обо мне шептались, что я спесивая, вздорная особа со склонностью к стихосложению, которая слишком высоко ценит собственные рассказы. Однако, проведя при дворе некоторое время, я услышала, как дамы с изумлением говорят:
– Надо же, при личном знакомстве оказалось, что она на удивление кроткая, вовсе не такая, как можно было ожидать!
В их устах это звучало как похвала! Однако стоило ли так переживать из-за мнения окружающих? Я не могла изменить свою натуру, хоть и мечтала избавиться от отчужденности и замкнутости. Я боялась, что порой отталкиваю тех, к кому питаю искреннее уважение. Моим единственным утешением была дружба ее величества: Сёси нередко говаривала, что поначалу не считала меня человеком, с которым чувствуешь себя непринужденно, однако в конце концов я стала ей ближе всех прочих.
Размышляя о своих ошибках, я пыталась понять, как научить свою дочь избежать их. Катако была мила и привлекательна, а значит, в будущем у нее имелись превосходные виды на хорошую должность при дворе. В этом мире преуспевают обладатели приятного, незлобивого нрава, которые умеют владеть собой и, даже занимая высокий пост, благоразумно держатся в тени, как госпожа Сайсё. Я была убеждена, что именно такие свойства личности для женщины есть ключ к успеху. Благонамеренной особе, старающейся не причинять беспокойства окружающим своими личными делами, большинство людей охотно простят все что угодно. А напыщенные дамы, обладающие слишком высоким мнением о своей родословной, привлекают к себе неизменное внимание. Даже если они тщательно следят за малейшими своими движениями, окружающие все равно будут придираться к любой мелочи – даже тому, как эти особы садятся или прощаются. И конечно, нелестному разбору в первую очередь подвергается поведение дам, которые противоречат сами себе или заглазно поносят приятельниц. Я постигла все это на собственном горьком опыте.
