Постепенно я стала разбираться в человеческих характерах. Некоторые из недоброжелательниц не скрывали враждебности и распространяли обо мне ужасные слухи, чтобы за мой счет возвысить себя. Таких людей видно сразу, и справиться с ними сравнительно легко. Но были и те, кто скрывал свои истинные чувства под личиной показного дружелюбия. К сожалению, я узнавала об этом лишь спустя долгое время, испытывая неприятное изумление.
Когда Катако сравнялось девять лет, я почувствовала, что пора начинать мало-помалу вылепливать ее отношение к жизни, чтобы к тому времени, когда дочь будет готова к придворной жизни, оно совершенно сложилось.
– Если воздерживаться от сплетен, – говорила я ей, – люди будут охотнее оправдывать твое поведение и проявлять к тебе доброжелательность – пусть даже поверхностную, но часто и этого бывает довольно.
Размышляя о том, что может способствовать успеху придворной карьеры девушки, я остро осознала всю меру собственной ущербности. Недостаточно понимать, что любой поступок имеет последствия. Ошибочно полагать, будто можно предвидеть исход каждого деяния. Лучше исходить из искренней благонамеренности и верить, что в конечном счете карма все исправит. Бывают люди столь незлобивые, что они любят даже тех, кто их ненавидит. Лично я всегда находила это совершенно немыслимым и несколько брезгую подобным благодушием. Разве сам Будда, при всей своей сострадательности, позволил бы безнаказанно оскорблять Три Драгоценности [85]?
Неразумно ожидать, что люди, которым причинили зло, не ответят тем же. Тот, кто старается вредить другим умышленно, заслуживает осмеяния, как и тот, кто поступает бездумно и наносит вред, не желая этого. Глупости и беспечности нет оправдания. И все же я не знала, что присоветовать Катако на тот случай, когда ее, вопреки благим намерениям, неправильно поймут и осудят. Глядя на невинное доверчивое личико дочери, я могла лишь надеяться, что ее натура избежит темных ущелий, поросших мхом тревог.
В моем дневнике записано, что я вернулась во дворец двадцать девятого числа двенадцатого месяца – в предпоследний день того богатого событиями года. Прошло ровно три года с того дня, как я поступила на службу к императрице. В каком я тогда находилась состоянии! Присутствие их величеств приводило меня в трепет, от страха я едва могла шелохнуться. Мне с трудом верилось, что за столь недолгое время я успела окончательно пресытиться придворной жизнью.
Бо́льшую часть того дня я провела с дочерью и даже не выходила из дому, пока Катако не отправилась спать. Когда я прибыла во дворец, государыня соблюдала уединение, да и в любом случае было слишком поздно свидетельствовать свое почтение, поэтому я, захватив пожитки, ушла к себе и легла.
Я очень устала, но уснуть никак не удавалось. Я крутилась в постели, прислушиваясь к разговорам в соседней комнате:
– Здесь всё иначе, чем дома, где в эту пору давно уже спят!
– Да, во дворце целую ночь напролет кто‑нибудь бродит. Тут уж не до сна.
Эти дамы тоже только что вернулись из отпуска. Первая ночь выдалась самой тяжелой. Мне недоставало теплого тельца спящей под боком Катако и ее ровного дыхания. Ни один любовник не подарит такого отрадного покоя, как спящий рядом ребенок. Я болезненно переживала приближение тридцать седьмого года своей жизни. Пока я лежала без сна, беспокойно ворочаясь с боку на бок, в голове у меня сложилось пятистишие, и я, потянувшись за дневником, записала его при слабом мерцании тлеющих углей:
Церемония изгнания злых духов
Внезапно из покоев государыни донеслись грохот и вопли, заставившие меня вздрогнуть. Я уронила кисть и попыталась растолкать Бэн-но Найси. Крики становились все громче. «Должно быть, пожар», – встревожилась я, хотя запаха дыма не ощущала.
В комнату просунулось испуганное лицо Такуми.
– Что там такое? – пролепетала она.
– Не знаю, – ответила я, – но ее величество сегодня здесь. Надо пойти посмотреть, все ли с ней в порядке.
