Когда я раздумывала о том, на кого следует равняться Катако, в первую очередь на ум приходила госпожа Сайсё. Никогда не стремившаяся пролезть вперед, моя подруга все же умудрялась получать самые лакомые должности, не вызывая при этом никакой зависти. Она редко злословила, но и льстивой не была. Мы всегда могли положиться на ее здравомыслие. Единственный ее изъян (если это вообще можно назвать изъяном) – она слишком редко слагала стихи. Но, по крайней мере, Сайсё понимала ограниченность своего литературного дарования и не пыталась навязывать окружающим беспомощные сочинения. Наградой за благонамеренность служили ей преданные друзья и возлюбленные. Таданобу ее боготворил.
Размышляя над вопросом о том, как добиться успеха при дворе, я пришла к заключению, что литературные притязания, скорее всего, не принесут женщине ничего хорошего. Достаточно посмотреть на Сэй Сёнагон!
К концу весны, когда ветер уже начал обрывать цветы сакуры, императрица проснулась с ощущением тошноты. Сначала мы списали недомогание на протухшую устрицу, но через неделю все думали об одном и том же: может, императрица не захворала, а опять беременна? Так и вышло. Кажется, повторяется прошлогодняя ситуация. Сёси не могла понести на протяжении десяти лет, и вдруг две беременности одна за другой! Все были поражены. Видимо, молитвы Митинаги обладали почти пугающей действенностью. Учитывая везение регента, мы предположили, что и на сей раз будет сын. Другие жены Итидзё чувствовали себя униженными. Почему же у них не получается зачать? Некоторые из них жили с государем много лет, и их отцы скрежетали зубами от злости.
Узнав, что дочь опять в положении, Митинага ликовал. Теперь он знал наверняка, чтó принесло успех, а посему прошлогодние молитвы и обряды возобновились в том же порядке. Все шло хорошо, пока одна из дам Сёси не обнаружила в покоях государыни клочок бумаги с таинственными письменами. Похоже, кто‑то пытался наслать на императрицу и ее ребенка проклятие! До нас еще с начала года доходили тревожные слухи о том, что люди из стана Корэтики пытаются навести порчу, и вот появилось доказательство. Митинага пришел в ярость и вызвал для выяснений главного помощника Корэтики.
Через несколько дней тот умер, якобы с расстройства. Неужто раскаяние способно убивать, дивилась я. Сам Корэтика затворился, но через слуг просочились слухи о его странном недуге: хотя вельможа потреблял огромное количество пищи, он сильно похудел и постоянно испытывал жажду. Подумать только, а я ведь восхищалась им и, описывая Гэндзи, представляла себе именно Корэтику. Все это было очень грустно. Я давно уже не бралась за рассказы о Блистательном принце.
В начале лета мы вернулись во дворец Ринси. Кэнси, младшая сестра нашей императрицы, обожавшая малютку-принца, забирала племянника в свои покои и целые дни напролет играла с ним. Нянькам нечем было заняться, кроме как время от времени менять грязные пеленки. Это вполне их устраивало: служанки предпочитали орущему младенцу, пусть даже и принцу, общество друг друга. Для меня же наступила тягостная пора. Я билась над новыми приключениями Гэндзи, но у меня почему‑то ничего не получалось. Мир моего героя казался теперь бледным и бесцветным.
Половина «опасного года» моей жизни уже миновала, но я испытывала лишь слабое удовлетворение оттого, что до сих пор избегала несчастий. За относительно безбедную жизнь я благодарила милосердие будды Амиды, а также многочисленные копии «Лотосовой сутры», переписыванием которых занималась. Иногда во мне просыпалась такая тяга к религиозной жизни, что я начинала мечтать об уходе от мира. Но потом вспоминала о дочери. Достанет ли у меня когда‑нибудь духа на тот шаг, который совершила Роза Керрия?
В седьмом месяце мы вернулись во дворец: подошло время ежегодных состязаний борцов
И в самом деле, с утра пошел дождь; состязания, естественно, пришлось отложить. Какое разочарование! Удрученный Санэнари заглянул на женскую половину, и я вручила ему это стихотворение:
