Дождь лил как из ведра, громко барабаня по свесам крыш. Санэнари немного посидел за моими шторами, дожидаясь прояснения. Вокруг никого не было, и мы болтали о разных пустяках. В прежние годы мы порой засиживались допоздна, перешептываясь через шторы. Сайсё даже дразнила меня наличием «тайного любовника». На самом деле до нашей размолвки на танцах Госэти из-за той женщины, Сакё, я считала Санэнари больше чем любовником: он был мне другом, вероятно единственным мужчиной за все время моего пребывания при дворе, которого я могла так называть.
Санэнари напомнил мне, что в прошлом мы часто переписывались. Перед самым уходом он попросил у меня тушечницу, бумагу и написал ответное стихотворение:
Я быстро пробежала глазами текст, оценив изысканную каллиграфию Санэнари выше, чем само пятистишие. Позднее, снова прочитав стихотворение, я поняла, что его можно истолковать и по-другому: «Во дворце много соперников; вы и представить себе не можете, насколько беспокойна придворная жизнь».
Санэнари обладал чувствительной душой. Мне легко вообразить, как трудно ему приходилось. Действительно, чем восприимчивее человек, тем тяжелее он приспосабливается к придворной жизни.
Осенью я пришла к заключению, что моя героиня Мурасаки стала не нужна. Я создала идеальную женщину, и теперь ей не оставалось ничего другого, как умереть. Мне порядком надоело, что и меня называют Мурасаки. Я стремилась выйти из тени вымышленной героини. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять: если я хочу двигаться дальше, персонажем нужно пожертвовать. Еще больше времени ушло на то, чтобы догадаться: загвоздка вовсе не в Мурасаки, а в самом Гэндзи.
Мурасаки была совершенна во всех отношениях: красивая, покладистая, рассудительная, чуткая. Если Гэндзи изменял ей, она никогда не обижалась, не злилась, не отдалялась. Сам Блистательный принц считал ее идеалом – именно с ней он мечтал разделить в раю один лист лотоса. Так почему же он вообще ей изменяет, спрашивал себя Гэндзи. Ах, причин тому было много, но Мурасаки всегда оставалась рядом и прощала возлюбленного.
Она прилагала много усилий, чтобы оставаться совершенством в глазах принца, но теперь начала сомневаться, довольно ли этого совершенства. Она со страхом думала, что каждая измена – лишь репетиция того дня, когда Гэндзи действительно бросит ее. Разумеется, с его стороны было бы невежливо отказать императору в просьбе жениться на третьей принцессе, но разве обязательно оставлять повсюду ее наивные письма? Впрочем, было уже поздновато упрекать Гэндзи за его любовные интрижки и новый брак. Мурасаки понимала, что у нее вообще больше нет голоса.
С тех пор как Гэндзи еще ребенком взял ее к себе, Мурасаки всю жизнь старалась угождать ему. Она оказалась прекрасной ученицей. Принц холил и лелеял ее, точно изысканный цветок, способствовал расцвету ее женственности, в зародыше подавлял такие обременительные чувства, как ревность. Но ныне мимолетная тень, что наползла на любовь, которую Мурасаки питала к Гэндзи, превратилась в темную трещину на сердце, а трещина со временем сделалась такой глубокой, что блуждающий дух заметил просвет и забрался внутрь.
Мурасаки уже лежала при смерти, но мои читатели так отчаянно запротестовали, что пришлось снова вернуть ее к жизни. Подходил к концу девятый месяц, и я работала дома. Мое намерение покончить с Мурасаки обеспокоило Косёсё, и она прислала мне тревожную записку с вопросом, все ли у меня в порядке. Дабы смягчить ее страхи, я изобразила, как героиня постепенно слабеет и стремится посвятить себя молитвам и медитации. Правда, у меня блуждало много разных мыслей, но я отправила Косёсё следующее стихотворение:
Уж Косёсё‑то, уповала я, должна понять мою потребность какое‑то время побыть вдали от дворца.
Санэнари тоже отправил мне несколько посланий после той нашей встречи в дождливый день, намекая, что хочет возобновить отношения. Он до сих пор мне нравился, но я колебалась и в итоге сочла за лучшее не отвечать. Меня слишком занимали заботы вымышленных персонажей, чтобы тратить время на живых людей. В конце концов Санэнари прислал мне следующее нелепое пятистишие:
Будь это не Санэнари, а кто‑то другой, я бы обиделась на такое сравнение. Но сейчас стерпела, надеясь, что он поймет мое нежелание плести новые сети, которые обречены на уничтожение. Считается, что деловитые пауки предвещают приход возлюбленного. Был последний день осени, и я сложила в ответ такое пятистишие:
