При государыне сейчас находились семнадцать придворных дам из императорского дворца. Разумеется, все надели лучшие наряды, однако двум прислужницам явно не хватило вкуса при выборе цветовых сочетаний. К несчастью для них, во время подачи блюд девушкам пришлось проходить на виду у всех сановников, и облачение подвергли пристрастному разбору. Позднее Сайсё также разбранила прислужниц с несвойственным ей недоброжелательством, хотя я решила, что не такую уж страшную оплошность они допустили: просто выбрали одни лишь зимние оттенки, красные и пурпурные, обойдя стороной пастельные и зеленые. Им следовало спросить у кого‑нибудь совета, ведь они знали, что предстанут на всеобщее обозрение.
После церемонии прикосновения рисовых лепешек к губам младенца все подносы унесли, и я отправилась посидеть с Дайнагон и Косёсё в узком пространстве между занавешенным помостом императрицы и восточной галереей. За всем, что происходило дальше, мы наблюдали оттуда. Великие министры сидели на южной галерее, высшие сановники – в коридоре, а чины помельче расположилась в саду. Министры в одном конце галереи музицировали и пели, и сам Кинто собственноручно отбивал такт деревянными колотушками. Молодые люди, устроившиеся в саду, подыгрывали им на флейтах. Я закрыла глаза и сосредоточилась на музыке, ласкавшей слух, тепле и смешанных запахах, исходящих от одеяний приятельниц, жавшихся ко мне на холоде. Впервые за долгое время я на несколько минут забыла о Гэндзи.
Затем правый министр Акимицу снова выставил себя дураком. Годом ранее, на той же церемонии, только в честь старшего принца, он пробрался в женскую половину зала и принялся травить похабные байки. Теперь же, изрядно набравшись, попытался взять блюдо с едой, стоявшее между украшениями в виде журавлей на императорском столе, споткнулся и опрокинул весь поднос. Журавлей трогать вообще не полагалось. Митинага пришел в бешенство. Необыкновенное сочетание музыки, ароматов и тепла, которым я наслаждалась, вмиг потонуло в потоке брани и брюзжания.
В конце вечера я увидела, как Митинага преподнес императору ларец со знаменитой флейтой Хафутацу. Кто‑то рядом со мной прошептал, что сам регент получил инструмент от отрекшегося императора Кадзана всего несколько дней назад. Это был широкий жест; думаю, Итидзё был поистине поражен. Для искусного флейтиста нет более желанного подарка, чем столь прославленный инструмент.
Однажды по весне служанка принесла мне из дому письмо, которая написала моему брату некая госпожа Тюдзё из свиты девственной жрицы святилища Камо. Служанка слышала, как Нобунори похвалялся возвышенной перепиской с какой‑то незнакомкой, и, приметив, как мой братец прячет письмо, чуть позже выкрала его, поскольку знала, что мне будет интересно взглянуть. Помню, когда‑то я не сомневалась, что буду невысокого мнения о любой женщине, которая вступит в связь с Нобу, и все же меня разбирало любопытство. Развернув письмо, я сразу увидела, что пресловутый «возвышенный стиль» – в действительности не что иное, как ужасная выспренность. По словам этой дамочки выходило, что лишь одна она во всем мире обладает тонкой и чувствительной душой. Меня возмутили ее речи о своей госпоже, которая «разбирается в поэзии лучше любого другого; только она способна распознать многообещающий талант».
Какая гнусная спесь! Я никогда не посмела бы осуждать девственную жрицу, но, если эта Тюдзё столь высокого мнения о своем окружении, почему там сочиняют так мало настоящих стихов? Женщины из свиты жрицы считаются изысканными и утонченными, но разве на самом деле они намного лучше тех дам, которых я вижу рядом с собой? Я целый день злилась на это самодовольное послание. И жалела, что не могу показать его Сайсё, ведь служанке пришлось вернуть письмо в тайник, пока не хватились. Моя приятельница уж точно была выше всякой мелочности. Интересно, что подумала бы о моей пустой досаде Роза Керрия?
В пятом месяце у меня появилась возможность лично посетить дворец девственной жрицы. Я довольно давно не была там и, увидев письмо ее придворной дамы к моему брату, захотела освежить впечатления.
Поистине, усадьба выглядела прекрасно и славилась тем, что здесь можно было любоваться восходящей вечерней луной и великолепным рассветным небом; она идеально подходила для того, чтобы слушать под цветущими деревьями зов кукушки
