Казалось, дамы из окружения жрицы, живя в благодатной тиши ее дворца, непременно должны слагать превосходные пятистишия. Перед моим мысленным взором возникли чопорные, серьезные вельможи, посещавшие нас во дворце. Наведайся они сюда, размышляла я, им наверняка захотелось бы сочинять изящные стихи, восхваляющие луну или цветы.
Я погрузилась в задумчивость, воображая, что даже древняя развалина вроде меня, оказавшись при дворе девственной жрицы, неизбежно подпадает под очарование этого места. Мне мечталось, что здесь никто не станет злословить обо мне или порочить меня, даже если я совершу нечто предосудительное, вроде встречи и обмена стихами с незнакомым мужчиной. Кроме того, я была убеждена, что любая из наших молодых дам, очутись она в столь изысканной обстановке, вскоре превзойдет здешних женщин. Пусть нрав человека предопределен с рождения, однако я не могла не думать, что окружение, в котором он живет, тоже имеет значение.
Прочитав письмо госпожи Тюдзё моему брату, я осознала, что в душе всегда защищала придворных императрицы. А теперь, когда к нам присоединилась Идзуми Сикибу, ощутила еще более настоятельную потребность в этом. Идзуми обладала подлинным даром спонтанного стихосложения и умела придать особое звучание самым обычным словам. В сравнении с этой остроумной женщиной наши дамы казались серыми мышками. Чего же нам недостает? Почему мы не умеем подать себя в более выгодном свете?
Как я заподозрила, виновато отсутствие у государя других супруг, которые могли бы потягаться с Сёси и пробудить в ней соревновательный азарт. Кроме двора девственной жрицы в столице не было другой свиты, способной бросить нам вызов. В отсутствие соперничества, которое могло бы нас подстегнуть, мы погрязли в самодовольстве. Высокородные дамы – настоящий позор! – превратились в самовлюбленных зазнаек. Их напыщенность отнюдь не содействовала укреплению репутации ее величества.
Мне казалось, что сама Сёси уже повзрослела и постепенно осознала, что в прошлом была слишком чопорной. Узнав, что вельможам наскучил ее двор, которому недоставало непринужденности, она попыталась исправить положение. Раньше государыня беспрестанно тревожилась, как бы кто не нарушил этикет, отчего дамы страшились появиться на людях и в конце концов стали чересчур робкими. Увы, теперь, когда ее величество призывала свиту к большей открытости, привычка укоренилась, и от нее уже трудно было избавиться.
«Женщин, умеющих завести занимательную беседу или быстро сложить интересное пятистишие, здесь днем с огнем не сыщешь», – по слухам, утверждали мужчины. Я таких рассуждений не замечала, но понимала, что именно это на уме у вельмож.
Меня беспокоило, что у наших дам репутация ханжей, но я либо оставляла сетования при себе, либо делилась ими с отцом и Розой Керрией. Разумеется, я полностью доверяла обоим, однако, опасаясь, что письма ненароком попадут в чужие руки, всегда просила обоих сразу возвращать мои послания.
