Отец забеспокоился. Он вернул мне письмо, попутно предупредив, что не стоит так откровенно высказываться на бумаге.
Разумеется, я и сама об этом знала, но к тому времени уже написала нечто подобное Розе Керрии.
Роза Керрия, как всегда, убеждала меня оборвать призрачные, но прочные узы с бездуховным миром. Я же чувствовала себя недозрелой сливой, которая еще не может сорваться с ветки, но скоро будет готова к этому.
Та осень выдалась поистине печальной. Я сознавала, что в прошлом была слишком придирчива к другим женщинам, теперь же сама пребывала в незавидном положении: я осталась жива, но все труды оказались напрасными, и мне было не на что рассчитывать в будущем. Я притворялась, будто не принадлежу к тем людям, которые предаются отчаянию осенними вечерами, когда тоска особенно сильно терзает душу. Я даже позволяла себе сидеть на галерее под луной и размышлять о былом. «Неужели это та самая луна, которая некогда возвеличивала мою красоту?» – спросила я себя однажды, вспомнив китайское стихотворение, и вдруг поняла, что занимаюсь именно тем, от чего сама же отрекалась. Мне стало не по себе, и я ушла в дом, продолжая изводиться и тревожиться.
Санэнари, с которым я раньше с удовольствием общалась, долгое время не писал и не навещал меня. Едва ли я могла винить его за это, учитывая мой ответ на его последнее письмо. Однако я полагала, что наша дружба способна пережить разлуку. И вдруг узнала, что он ухаживает за Идзуми Сикибу! Я первая признавала, что эта женщина очень умна. Она слагала стихи с поразительной легкостью и всегда ухитрялась ввернуть нечто необычное, цепляющее взгляд. Впрочем, в том, что касалось досконального знания канона и умения судить о чужих произведениях, Идзуми была не сильна. Я не считала ее выдающейся поэтессой, но предполагала в ней другие достоинства.
