Луна осенней ночью светит так ярко, что у меня само собой сложилось пятистишие, и я испытала сильное искушение отправить его Санэнари.
Однако, поразмыслив, я отказалась от своего намерения. Если он ответит, мне придется снова завязать с ним переписку и беспрестанно задаваться вопросом, не кажутся ли ему стихи Идзуми более занимательными. А если не ответит, я сразу пойму, что он предпочел Идзуми.
Рабочие целый год поднимали из пепла дворец Итидзё, сгоревший прошлой зимой. Ныне восстановление завершилось, и государь вернулся домой. Настало время танцев Госэти, но я на сей раз осталась дома, поглощенная очередной попыткой написать сцену смерти Гэндзи. Мне было ясно, что, если я отправлюсь во дворец на представление, будет трудно снова поймать нить мысли. Кроме того, я опасалась, что поползут слухи о моем намерении покончить с Блистательным принцем.
Читателей и без того расстроила смерть Мурасаки. Если бы государыня попросила меня пощадить Гэндзи, я очутилась бы в трудном положении. Пока же я поведала ей, что мне снились дурные сны и следует соблюдать воздержание. Я не лгала: мне приснилось, будто у меня острижены волосы и обрит лоб, как у монахини, а еще – что ко мне в утробу заползла гадюка и ест мою печень. Отчего‑то во сне мне казалось, что лучшее средство от этого – чтобы священнослужитель полил водой мое правое колено. Хотя подобный сон не имеет однозначного истолкования, я понимала, что ничего хорошего он не сулит.
Дома я получила послание от Сайсё: она писала, что скучает по мне и очень сожалеет, что меня не было на представлении. Откровенно говоря, при всей моей любви к Сайсё я начала тяготиться ее привязанностью. С годами подруга располнела, вероятно из-за привычки есть в неурочное время. Я часто примечала, как она виновато смахивает крошки с рукавов. Не менее страстно, чем лакомств, Сайсё жаждала внимания и знаков любви, а я нередко уходила в свои мысли и не могла уделить ей время.
На ее записку я ответила:
Сайсё тотчас отозвалась:
С серого неба повалили белые хлопья первого в этом сезоне снега. В тот вечер от Сайсё пришло еще одно пятистишие:
Я ответила не сразу; но на следующий день, оглядев низкое небо и свой сад, где среди сухих стеблей тростника кружились снежинки, сочинила такое пятистишие:
Бедная Сайсё! Я постаралась бы утешить ее, будь у меня достаточно душевных сил, но я совершенно замкнулась в себе. Меня мучил вопрос, почему мне так трудно представить смерть Гэндзи. Я уже отвергла три различных варианта.
Когда было объявлено о назначениях на новый год, отец, к моему полнейшему изумлению, получил пост правителя провинции Этиго. Я наконец поняла, зачем отец потребовался регенту – а ведь Митинага ни словечком не обмолвился мне о предстоящем отъезде! Меня поразило, что шестидесятисемилетнего старика вообще отправляют в такую отдаленную местность, ведь Этиго находится в двух днях пути от Этидзэна. Из-за преклонного возраста к отцу приставили сопровождающим моего брата. Трудно было вообразить, что Нобунори принесет хоть какую‑то пользу, зато в Этиго, по крайней мере, не будет создавать осложнений. Во дворце все поздравляли отца с почетным назначением – вершиной его карьеры, и я тоже улыбалась, пряча опасения: отец еще крепкий мужчина, но ведь Этиго – отнюдь не благодатный край.
За это время я уладила недоразумение с ее величеством. Как призналась императрица, она боялась, что после смерти Гэндзи продолжения повести не будет. Вздохнув с облегчением, я заверила ее в обратном. Напротив, сказала я, кончина принца развяжет мне руки и я охотнее стану браться за кисть.
