После кончины Итидзё дамы одна за другой начали покидать Сёси. Когда овдовевшая императрица переехала во дворец Бива, многие из придворных не сочли нужным сопровождать ее туда. Досадуя на их откровенное предательство, я сочла себя обязанной остаться и даже отказалась от обычных отпусков, поскольку на новом месте намеревалась продолжить работу над своей повестью, действие которой переместилось в Удзи. С ее помощью я надеялась немного отвлечь императрицу от мрачных размышлений. Увы, дворец Бива полнился образами, которые постоянно напоминали ее величеству о покойном императоре. В своем сундуке с бумагами я недавно отыскала стихотворение, которое написала для Сёси примерно в то время:
Ее величество высоко оценила стихотворение, отнюдь ее не развеселившее. Однако она польстила мне, включив его в свое личное собрание.
Осенью в Этиго умер мой брат Нобунори; по словам отца, в руке у него нашли незаконченное стихотворение, адресованное госпоже Тюдзё. Мне пришлось покинуть дворец Бива и на время траура уехать домой. Катако исполнилось одиннадцать лет, она была уже достаточно большой, чтобы носить серое, и ее маленькая фигурка в торжественных траурных одеяниях внезапно потрясла меня, заставив осознать, что скоро дочь станет совсем взрослой. В физическом отношении Катако, пожалуй, была еще не готова надеть женские шаровары, но умственное развитие уже позволяло ей разбираться в тех вещах, которые необходимо знать перед началом придворной карьеры. Под моим руководством девочка изучала поэзию с тех пор, как научилась держать в руке кисть. Я поощряла ее при любой возможности упражняться в этом искусстве, пусть и не показывая никому получившиеся стихи.
– Литературное мастерство принесет тебе имя, но не счастье, – говорила я ей. – Тебе стоит поучиться на ошибках своей матери: уделяй больше внимания светскому общению.
Дочь как будто прислушивалась ко мне. Хотя я боялась, что в то время Катако пропускала многие из моих наставлений мимо ушей, все же у меня оставалась надежда, что она припомнит мои слова позднее, когда окажется при дворе.
На следующий год, в возрасте двадцати трех лет, Сёси получила титул вдовствующей императрицы. Ей было трудно свыкнуться с ним, и когда новые назначения были объявлены официально, бедняжка заплакала, вспомнив суету, царившую при дворе в прошлом году, когда Итидзё был еще жив. В Биве было тихо: все устремились во дворец сестры Сёси, новой государыни. Я подумала, что, если перед мысленным взором моей госпожи возникнет образ покойного супруга, благоденствующего в раю будды Амиды, быть может, сердце ее успокоится, и преподнесла Сёси это стихотворение:
Сёси поблагодарила меня за эту мысль и включила пятистишие в свое личное собрание.
– Я высоко ценю ваше стихотворение, – мягко заметила она, – но что могло бы действительно приободрить меня сейчас, так это приключения Гэндзи.
Я взяла один из экземпляров повести, переплетенный много лет назад, и осведомилась, какую главу хочет послушать моя госпожа. Она любила историю Тамакадзура, пропавшей дочери Югао, но на сей раз выбрала рассказ о смерти Мурасаки. К концу Сёси опять заплакала.
– Ваше величество, – отважилась я, – может, лучше я прочту вам кое-что новое?
Я давно работала над продолжением повести, обратившись к событиям, последовавшим за кончиной Гэндзи, и теперь готовилась удивить госпожу. Я уже успела показать новые главы одной-двум подругам, и те, по их уверениям, так увлеклись, что не могли уснуть. Их восторги убедили меня в том, что «главы Удзи» [89] будут приняты хорошо и даже помогут немного развлечь императрицу.
Ныне повесть рассказывала о потомках Гэндзи. Попытавшись оценить личность Блистательного принца на расстоянии, я осознала, что, несмотря на склонность к сладострастию, он не терял восприимчивости к красоте и страданиям жизни. Как ни странно, теперь, когда герой умер, я увидела, что отсутствие цинизма свидетельствовало о его душевной чистоте, хотя больше не считала его образ правдоподобным.
Гэндзи был подобен солнцу. Люди называли его Хикару – Блистательный. Когда его не стало, свет погас. Жизнь без него я представляла так: потомки не унаследовали сияния отца, лишь стойкое чувственное благоухание. Каору, рожденный юной невестой Гэндзи, третьей принцессой, на самом деле не был его сыном. Девушку изнасиловали почти под самым носом у жениха, и она зачала Каору. Жизнь во лжи побуждала этого юношу к упорному погружению в себя. Внук Гэндзи, принц Ниоу, беспечный, избалованный, движимый необузданными чувствами, был полной противоположностью Каору. Пытаясь идти по стопам деда, в погоне за любовными приключениями оба принца запутались в ревности, обидах и недоверии.
