Или мне так казалось. Когда императрица, пусть и с присущей ей мягкостью, выразила недовольство «главами Удзи», сердце мое наполнилось отчаянием. Я попыталась отыскать для Укифунэ веские причины, чтобы расстаться с обоими мужчинами. Все прочие герои истории видели в ней объект желания или воплощенную память о ком‑то другом – вот что должно было вызвать сочувствие императрицы. Жизнь Укифунэ стала налаживаться лишь тогда, когда она уединилась и смогла спокойно поразмыслить над священными свитками.
– Но Укифунэ не может остаться монахиней, – возразила Сёси. – Кто тогда захочет о ней читать?
Императрица была права. Но даже ее просьба не могла заставить меня вернуть Гэндзи. Вдобавок вообразите мое смятение, когда я узнала, что Сёси тайком попросила другую придворную даму, Акадзомэ Эмон, написать еще несколько историй о моем герое! Императрице очень нравилась Тамакадзура, и она желала знать, что случилось с этой героиней после того, как она вырвалась из лап Гэндзи, неожиданно выйдя замуж.
Акадзомэ Эмон не решилась писать о самом принце, но, судя по всему, без зазрения совести занялась Тамакадзурой и ее детьми. Пришлось притворяться, что меня это не задевает, но в действительности я испытала потрясение и совсем забросила сочинительство, оставив Укифунэ в монастыре и пребывая в неведении относительно ее дальнейшей судьбы. Я чувствовала, что предала героиню. В полной мере ощутив горечь жизни, должно быть, именно в ту пору я сложила пятистишие:
И не было никого, кому я могла бы послать эти строки.
Если совсем начистоту, я уже достигла состояния, когда меня не заботило, что говорят другие. Мои попытки правдиво изобразить сложность человеческих отношений были поняты неверно и закончились полным провалом. Я размышляла о своих литературных предшественниках, которые стремились к гармоничному сочетанию языка и чувств. У них кристальная чистота слов была созвучна истинам, которые они выражали. А у меня, как ни старалась я достичь той же ясности смысла, слова лишь искажали смысл. Чем тщательнее я подбирала фразы, тем фальшивее они звучали. В давние времена китайский поэт Ду Му долго бился над этим затруднением и в конце концов решил: «В нашем сорванном с якоря мире надуманны все слова, правдивы только стихи».
У меня не было больше ни сил, ни желания возиться с «надуманными словами». Словно лодка без руля и без ветрил, я потерялась в огромной непостижимой реальности.
Оставалось полагаться только на будду Амиду. В отличие от Рури, я никогда не смогла бы броситься в реку Удзи и вместо этого погрузилась в чтение священных сутр. Роза Керрия спросила, почему я не удаляюсь в горы, ведь я перестала писать и объявила, что освободилась от соблазнов и бремени этого мира. Я колебалась. Если я дам обет и отвернусь от мира, возможно, временами я по-прежнему буду испытывать неуверенность и тогда, конечно, не сумею подняться к облакам славы, когда Благословенный призовет меня. Только обеспечив будущее Катако, я смогу окончательно избавиться от мирских привязанностей. Я надеялась, что эта пора наступит скоро, потому что боялась, что постарею и ослабевшее зрение уже не позволит мне читать сутры.
Роза Керрия не единожды убеждала меня последовать ее примеру, но я продолжала отнекиваться. Должно быть, подруге казалось, что я лишь притворяюсь истинно верующей, тогда как в действительности я ни о чем другом не помышляла. Возможно, ей было не постичь сомнений того, кто отягощен грехами, а то и не имеет права на спасение, что бы там ни проповедовал Гэнсин. Слишком многое напоминало мне о собственных проступках, и я впадала в беспросветное уныние, если позволяла себе задуматься о них.
Под конец сезона дождей маленький наследный принц захворал, и его перевезли к матери во дворец Бива. Помню, мальчик быстро поправился, встал на ноги и выглядел вполне здоровым, но Сёси хотелось, чтобы сын еще немного побыл с ней, и она выдавала его за больного. Докладывать о состоянии дел посланцу, который явился из дворца с расспросами, выпало мне. Я сообщила, что недуг наследного принца, кажется, не из серьезных, однако он пока не в состоянии присутствовать на дворцовых мероприятиях, поскольку его по-прежнему немного лихорадит. Эту маленькую ложь оправдала бы любая мать.
В ту пору нездоровилось многим, включая Митинагу. Моя близкая подруга Косёсё жаловалась на головные боли и тяжесть в груди. Но она была хрупка от природы и в прошлом всегда оправлялась, так что я не очень беспокоилась за нее. Однако на сей раз вышло иначе, и Косёсё неожиданно стала угасать. Прежде чем окружающие успели понять серьезность ее состояния, она умерла.
Это жестокое напоминание о бренности жизни укрепило меня в решении окончательно отойти от светской жизни.
