Осенью я начала время от времени уединяться в маленьком домике в горах неподалеку от храма Киёмидзу, который назвала своим эфемерным приютом. Катако все еще оставалась дома, посвящая дни занятиям. Я пообещала, что при упорной работе и послушании возьму ее с собой во дворец Бива, где она сможет тоже поступить на службу к вдовствующей императрице. Девочка, всецело сосредоточившись на этой цели, упражнялась в каллиграфии, училась составлять благовония и смешивать красители, а также ежедневно заучивала по одному произведению из классического поэтического канона. В ту пора Катако этого еще не понимала, но чем усерднее она старалась поскорее попасть ко двору, тем больше ослабляла мои связи с последним. Я чувствовала себя немного виноватой из-за того, что обманываю девочку, однако считала, что в конечном счете так будет лучше и для дочери.
К новому году я все чаще удалялась в свой эфемерный приют. Небольшой, просто обставленный домик недалеко от приюта Розы Керрии вполне мне подходил. Я больше не хотела читать китайские книги или играть на тринадцатиструнном
Роза Керрия подарила мне
Однажды Роза Керрия сыграла на нем для меня. Меня изумило, сколь разнообразные и выразительные звуки она извлекает из единственной струны. Подруга поведала мне, что этот инструмент впервые изготовил Юкихира, будучи сосланным в Суму. На тамошнем пустынном побережье он снял со своего лука тетиву и прикрепил ее к выброшенной морем доске, отметив лады камешками и осколками раковин. У моего инструмента тоже была вставка из кораллов, инкрустированных в светлую, с волнистыми разводами деку из древесины павловнии. Эта милая в своей простоте вещица с одной струной вместо тринадцати как нельзя лучше олицетворяла мое нынешнее примитивное существование.
Дамы из свиты императрицы постепенно привыкли к тому, что я все дольше отсутствую при дворе. Однако большинство из них находили мое поведение весьма странным.
В двадцатый день первого месяца меня навестила Кодаю. Мы вместе зажгли светильники в храме Киёмидзу перед молебном во здравие захворавшей Сёси. Перед тем как покинуть храм, Кодаю взяла с алтаря ароматный лист магнолии и написала на его обороте:
В отличие от многих других, Кодаю понимала мою тягу ко все более продолжительным уединениям. Она осталась на ночь, а утром, когда мы стояли рядом и смотрели, как на сосновые ветви ложится снег, написала:
Мы зябко кутались в теплые зимние одеяния на шелковом очёсе, щеки у нас покраснели от холода, Кодаю шмыгала носом. Мы с ней знали друг друга много лет. Кодаю тоже давно разочаровалась в придворной жизни с ее бесконечными интригами.
Чем дольше я оставалась в своем уединенном домике в горах, тем более естественной казалась мне такая жизнь. Роза Керрия жила неподалеку, и мы часто вместе ходили в храм Киёмидзу на службы. Во втором месяце, когда ослепительная весна заливала солнечным светом восточные холмы, я поняла, что мое место здесь. Настало время съездить домой, чтобы перебрать бумаги и навести порядок в делах. Стараясь сохранять отстраненность, я просмотрела один за другим каждый листок. Труднее всего было с письмами. Разбирая переписку, я наткнулась на весьма откровенное послание, полученное мной однажды от госпожи Косёсё. У меня не поднялась рука просто выбросить это письмо, и я переслала его госпоже Каге, которая также была близка с Косёсё, сопроводив следующим пятистишием:
Мысль о том, что от когда‑то очень дорогого человека остался лишь непрочный листок бумаги, на котором умершая подруга своей рукой записала собственные мысли, действовала отрезвляюще. Я добавила:
