Я строго сказала себе, что, если возиться с каждым сохраненным письмом, мне никогда не закончить. Но и сжечь послания тоже рука не поднималась. В конце дня я убрала всю переписку в один большой сундук.
Сдается мне, что бумага, несмотря на всю ее непрочность, – единственное, что остается от нас в итоге.
Незадолго до того, как я отвезла Катако во дворец Бива, чтобы представить ее вдовствующей императрице, пришел ответ от госпожи Каги:
Ради дочери я пыталась избавиться от мрачных предчувствий, ибо девочку буквально распирало от волнения в преддверии придворного дебюта. Я была уверена, что Катако, поступившей на службу в столь юном возрасте, будет гораздо легче приспособиться к придворной жизни, чем ее матери. К тому времени, когда меня вызвали ко двору, я была немолода, неподготовлена и давно уже закоснела в своих привычках. Кроме того, я питала завышенные ожидания, от которых постаралась надежно оградить свою дочь.
Катако обзавелась новым гардеробом; ткани для него прислали из главного дома моего покойного мужа. Другие дочери Нобутаки не проявили склонностей к придворной службе, но с воодушевлением поддержали Катако.
– Помнишь, когда мне шили придворные платья, ты, тогда совсем малышка, мечтала поехать с мамочкой навестить императрицу? – спросила я у дочери. – А я сказала, что твое время еще придет. И вот мы шьем платья для тебя!
Катако радостно кивнула и провела языком по только что начерненным зубам. Она была похожа на куколку, и я представила, с какой радостью примет ее Сёси.
Отдать Катако в услужение вдовствующей императрице было все равно что выпустить рыбу в естественную для нее стихию. Моя юная дочь сразу же подружилась со всеми молодыми дамами, а женщины постарше относились к ней с материнской нежностью. Я воспряла духом, ибо сочла, что всецело исполнила долг перед Сёси, оставив ей вместо себя свою дочь.
Теперь я была готова просить у Розы Керрии помощи в сборе семи трав и благовоний, необходимых для проведения церемонии
Когда все нужное было собрано, Роза Керрия встретила меня в храме с ножницами в руках. Волосы у меня по-прежнему были густые, и остриженные концы взметнулись вверх, словно изумленные внезапным освобождением. Мы разложили ароматические травы по мискам перед пугающе правдоподобным изображением свирепого Фудо и разожгли перед алтарем небольшой костер из сумаховых поленьев, а когда пламя разгорелось, бросили в него пряные травы. Туда же отправились письма, стихи и старые рукописи. Огонь поглотил страсти и миражи моей ничтожной жизни, и гневное лицо Фудо окутали клубы дыма. Нанятый мною священнослужитель нараспев произнес надлежащие заклинания, и мои грехи, гонимые его звучным голосом, унеслись прочь.
Не знаю почему, но в этот момент мне вспомнилась тонкая струйка дыма над погребальной равниной на похоронах моей матери: тот дым ввел меня в заблуждение, заставив полагать, будто в моих силах влиять на действительность с помощью придуманных мною слов.
Я вышла из храма с легкой, немного кружащейся головой. Когда мы возвращались в эфемерный приют, короткие волосы рассыпались по плечам, придавая мне почти забавный вид. В мягком весеннем воздухе покачивались цветущие бледно-розовые ветви горной вишни, и остаток ночи я провела медитируя. Ах, вот бы в тот день я вознеслась в облака! Душа моя очистилась, и я ни о чем не сожалела. Если бы мне внезапно явился будда Амида, я, несомненно, попала бы прямиком в рай.
Но увы, жизнь редко завершается в подобные мгновения, полные надмирной отрешенности. Я погрузилась в рутину отшельнической жизни. Отныне я передвигалась тихо и неторопливо, как полосатая древесная улитка, шевелящая изящными рожками, тогда как раньше, во дворце, придворные напоминали неистово стрекочущих цикад. Я взялась за кисть и вернулась в монастырь, где оставила Укифунэ. Теперь я без всякого давления извне, не отвлекаясь, могла представить, как должна закончиться эта история. И я дописала ее, однако не ощутила потребности показывать свой труд кому‑то еще, кроме Розы Керрии.
Оборвав последнюю нить, я должна была бы обрести покой, но, как ни странно, что‑то по-прежнему препятствовало умиротворению, к которому я стремилась. Я вспомнила сказку о старике, которому однажды пришлось выкопать ямку и пошептать в нее, потому что «когда человеку необходимо высказаться, его распирает изнутри».
