И вот я взяла кисть, бумагу и излила на нее мысли, что еще оставались у меня в душе. И постепенно пришла к осознанию того, что заблуждалась, полагая целью своего творчества правду жизни, раз уж я стараюсь не прибегать к волшебным трюкам. Однако воспроизведение действительности не являлось ни целью, ни задачей моей повести, ибо Гэндзи создал собственную реальность.
Как ни удивительно, обнаружилось, что под конец у меня еще осталось немного бумаги, – однако я полагаю, что написала достаточно.
Твоя бабушка последовательно готовила меня к придворной службе, одновременно завершая свои мирские дела. Думаю, правильнее было бы сказать, что в тот момент ее главной мирской заботой была я, и она приводила меня в порядок точно так же, как свои стихи. Моя матушка составила сборник всех своих пятистиший, как общеизвестных, так и личных (многие из которых происходили из ее дневника), лишив их привязки к одушевленным событиям своей жизни и снабдив бесстрастными примечаниями. Этот сборник она отправила своему отцу в Этиго.
Много лет спустя, когда я была с Садаёри [90], одно из писем, которыми матушка обменивалась с Тамэтоки, служившим в провинциях, случайно попало мне в руки и исторгло у меня слезы. Хотя в дневнике матушка нещадно бранила себя, на самом деле она была почтительнейшей из дочерей. Письмо, которое я видела, заканчивалось пятистишием с мольбой о ниспослании долголетия моему деду:
Каким могущественным талисманом оказалось то стихотворение! В конце концов дедушка даже стал стесняться своего долголетия, ведь он пережил трех своих детей от первой жены.
Весной, после моего дебюта при дворе, мать навсегда удалилась в свой эфемерный приют, и дедушка решил, что ему лучше вернуться в Мияко, чтобы присматривать за мной. Он отдал мне на сохранение сборник стихов Мурасаки, но, признаюсь, в то время я не слишком внимательно его изучила. Меня всецело поглощала придворная жизнь, в том числе внимание Садаёри, учившего меня любви и этикету. Передо мной стояла лишь одна цель: успешная придворная карьера, о которой столько твердила мне матушка.
В течение первого года при дворе Сёси я почти не бывала дома. Разумеется, я приезжала туда, чтобы встретиться с вернувшимся в столицу дедом, но поскольку матушка жила в своем горном приюте, у меня не было причин оставаться надолго. Я дважды посещала ее домик, но дорога занимала слишком много времени, и всегда находились дела, требовавшие моего скорейшего возвращения ко двору. Матушка же никогда не настаивала, чтобы я задержалась.
Меня несколько удивило, что она не упомянула ни о праздновании пятидесятилетия Митинаги, которое состоялось в конце следующего года, ни об ужасном пожаре в столице, уничтожившем более пятисот больших домов, в том числе дворец Цутимикадо и ее собственный дом на Шестой линии. После пожара одряхлевший Тамэтоки удалился в храм Миидэра, но и об этом матушка ничего не написала.
Вместе со своей давней подругой Розой Керрией моя мать принадлежала к той светской знати, которая мало-помалу разочаровалась в жизни. Эти люди оставляли свои изысканные дома и высокие должности в столице и селились в простых хижинах рядом с храмами, но не в самих храмах. Их разочарование распространялось и на буддийских священнослужителей и монахов, ибо отшельницы сторонились религиозных хитросплетений. Они верили Гэнсину, который проповедовал, что все души, даже женские, будут спасены одной лишь милостью будды Амиды. Свои дни затворницы проводили в медитациях. Понятие о том, что размышления над быстротечностью мира могут стать путем к просветлению, вероятно, было близко Мурасаки, поскольку она на протяжении всей жизни писала об этом как в историях о Гэндзи, так и в своем дневнике и стихах.
Кроме пространного матушкиного рассуждения о творческой жизни я обнаружила в ее бумагах отрывок, являющийся, по-видимому, продолжением «глав Удзи». Я не решаюсь показывать его вдовствующей императрице, которой не по вкусу поздние произведения Мурасаки. И поручаю это тебе, когда наступит подходящее время.
В третий год Каннин [91] – тот самый, когда Митинага принял монашеский постриг, – Мурасаки умерла. Мне сообщили, что она была очень худой и легкой: вероятно, морила себя голодом. Не могу притворяться, будто понимала родную мать в конце ее жизни. Она поставила передо мной цель, к которой я и стремилась, хотя сама Мурасаки ее отвергла. Полагаю, что следующее ее пятистишие является предсмертным:
