С годами мое мнение об этом произведении изменилось. Поначалу я считала его очередной жалобой, проникнутой столь свойственным матушке унынием. Но однажды поняла, что на самом деле это светлое, радостное произведение, и мое представление о матушке перевернулось с ног на голову. В конце жизни она печалилась не больше, чем опадающий цвет сакуры.
Приглушенный мужской голос, время от времени, подобно крикам птиц в подлеске, достигавший слуха Укифунэ, заставил ее оторвать взгляд от буддийского текста. Она надела на запястье молитвенные четки, прислушалась и в тишине, перемежаемой отрывочным стрекотом цикад, различила шаги приближающейся стражи. Узнав голоса людей Каору, Укифунэ тотчас бросилась в свою келью в глубине обветшалого женского монастыря.
С тех пор, как Укифунэ убедила настоятеля постричь ее в монахини и позволить принести обеты, прошло полгода. Она чувствовала, что ей наконец‑то удалось обрести твердую почву под ногами и расстаться со страхами и неразрешимыми затруднениями прежней несчастливой жизни. Монастырь в Оно стал для нее надежным пристанищем, где можно было сосредоточиться на чтении писаний, которые давал ей настоятель. Укифунэ прочла «Лотосовую сутру» и была поражена. Конечно, ей и раньше доводилось слышать на многочисленных церемониях этот священный текст, но, хотя девушку завораживало его богатое напевное звучание, смысл каждый раз ускользал от нее. Теперь же история о том, что даже дочь дракона в мгновение ока достигла состояния будды, внушала любопытство и надежду, которые не давали угаснуть вниманию, пока она пробегала глазами длинные запутанные пассажи, силясь постичь их значение. Даже не понимая смысла, Укифунэ чувствовала, что уже сами слова сулят ей мир и просветление. Она неторопливо растирала тушь, а потом часами переписывала сутры, с головой погружаясь в это занятие.
Старые монахини, приютившие у себя Укифунэ, с удивлением заметили, как смягчилась колючая замкнутость этой красивой молодой женщины, после того как ей позволили сбросить яркие лилово-красные одеяния и облачиться в такое же скромное, унылое серое платье, какие, сообразно званию, носили сами обитательницы монастыря. До ее пострига (шага, которого женщины постарше не понимали и о котором весьма сожалели) никакие слова и поступки, кажется, не оказывали на эту оцепенелую и отчужденную девушку ни малейшего воздействия.
Как только Укифунэ услышала мужские голоса, она вмиг лишилась недавно обретенного спокойствия, но, убежав с колотящимся сердцем в свою келью, сумела вернуть самообладание, взглянув на свои серые одежды. «В конце концов, теперь я монахиня, – напомнила она себе. – Как смеют они преследовать меня или взывать к страстям, которые ныне погребены под пепельно-серым одеянием затворницы?»
Укифунэ, любезный читатель, не чувствовала бы себя столь уверенно в своем невзрачном обличье, знай она о чувствах начальника стражи, которому ее тайком показала старая монахиня. Несчастный вообразил, будто созерцание предмета его страсти в монашеском одеянии поможет избавиться от этого безнадежного влечения. Но когда он заглянул в щель в стене, к которой его подвел один из слуг, вид бледного лица Укифунэ, оттененного густой бахромой остриженных волос, веером ниспадавших на плечи, не только не погасил его любовь, но вызвал у влюбленного такой приступ отчаянного сожаления, что ему лишь ценой больших усилий удалось сдержать себя и не ворваться к ней в келью. Светло-серое верхнее платье, надетое поверх ярко-желтого нижнего, подчеркивало хрупкость Укифунэ и, как ни поразительно, выглядело изысканнее царственных красных одеяний. Мысль о том, что столь безупречная красавица стала монахиней, казалась начальнику стражи почти невыносимой.
Влажными ладонями Укифунэ беспокойно провела по невзрачной камке, убедившись, что та не поменяла цвет, и пробежалась пальцами по кончикам своих волос. Да, они доходят ей до плеч и не отросли таинственным образом, как бывало в ее страшных снах. Ей часто снился кошмар, в котором она внезапно обнаруживала, что у нее опять длинные волосы, а когда в испуге пыталась остричь длинные черные пряди, те не поддавались ножницам.
Нет, сказала себе молодая женщина. Она не может отступиться.
