И все же Укифунэ с тревогой вспоминала письмо, полученное вчера от настоятеля. Ей почудился в нем скрытый упрек, точно кто‑то рассказал этому замечательному человеку о ее связи с советником Каору. Возможно ли пойти на попятный после шага, который она совершила с такой искренней и бесповоротной решимостью? У молодой женщины и в мыслях подобного не было, однако не это ли подразумевал настоятель? Что пробыть монахиней хотя бы день – уже большая заслуга. Что ей следует удовлетвориться полугодовым затворничеством и вернуться в мир. Ее многократно и очень настойчиво предупреждали о том, что она слишком молода для затворничества, но если все же решится на него, то сожалеть будет поздно, а главное – что последующее нарушение обета, если она передумает, нанесет ее карме больший ущерб, чем отказ от всяких обетов. И потому предположение о том, что она может пересечь плавучий мост снов в обратном направлении и вернуть себе прежнее «я», возмущало Укифунэ.
Она давно смирилась с тем, что служанки и няньки, пренебрегая ее желаниями, сделали так, что сперва Каору, а затем принц Ниоу получили доступ в ее дом, ее покои и к ее телу. Кто‑то из них, вероятно, уверил себя, будто принимает интересы девушки близко к сердцу, однако большинство думали только о себе. Они надеялись, что, сведя госпожу с красивым принцем, смогут выбраться из Удзи. Если Укифунэ водворится в изысканном столичном дворце, рассуждали эти глупые интриганки, все они с удовольствием последуют за ней. Какие бы горькие плоды ни принесли ей действия прислужниц, положа руку на сердце, Укифунэ не могла винить их. Очутившись в этом затерянном месте, уединенность которого лишь подчеркивал беспрестанный угрюмый грохот бурной реки Удзи, прислужницы захандрили и даже слегка помешались. И, вероятно, начали верить причудливым сказкам и романам, которыми тут зачитывались. А разве сама Укифунэ не прониклась пагубной страстью к принцу Ниоу, не уступила с такой охотой его сладостным речам и еще более сладостным ласкам? Даже в то время происходящее казалось ей сном, а уж тем более сейчас, в нынешнем состоянии! И Укифунэ ощутила дрожь, пробежавшую по коже.
Труднее было извинить монахинь, которые, предложив беглянке пристанище, вместе с тем, кажется, были готовы сыграть роль свах и вернуть ее в тот грязный мир, из которого она так стремилась сбежать. Но самым угнетающим было предательство настоятеля: этот выдающийся законоучитель, так серьезно отнесшийся к ней, принявший у нее обеты, каким‑то образом поддался уверениям Каору и усомнился в решимости Укифунэ уйти от мира.
Девушка начала думать, что благочестивые заявления возлюбленного – не более чем пустые слова. Она вспомнила, как Каору рассуждал о своем стремлении уйти в монахи, давая понять, что мечтает отринуть обычные человеческие желания, но в действительности он так же подчинялся страстям, как и остальные. Укифунэ давно заметила, что к затворничеству стремятся наиболее беспокойные и неуравновешенные люди, которые возводят обретение буддийского спокойствия в культ. У истинно просветленного человека нет потребности разглагольствовать о невыразимом.
Одно лишь воспоминание о благочестивых речах Каору рассердило Укифунэ, и нахлынувший гнев придал ей сил. Да, вполне возможно, что к святому настоятелю приехал сам советник, сумевший выведать у монаха правду. Почему он не оставит все как есть? Считается, что Укифунэ погибла, утонула в Удзи, был даже проведен ложный обряд погребения – пусть без тела, но все же более оправданный, чем казалось на первый взгляд. Ведь Укифунэ и впрямь умерла для этого мира.
Молодая женщина устало провела тыльной стороной ладони по лбу и устремила взгляд на череду зеленых холмов, напоминающих скомканный кусок мягкой зеленой ткани. Начинало темнеть, и мужчины зажгли факелы. Огни метнулись и исчезли, а затем опять появились за лесистыми пригорками, похожие на светлячков. Укифунэ с облегчением увидела, что незваные гости направились обратно в Мияко, не задержавшись в монастыре.
В ту ночь Укифунэ не решилась даже лечь. Она опустилась на колени перед столиком и принуждала себя смотреть на текст сутры, пока строчки не поплыли перед глазами в мерцающем свете, а потом и вовсе исчезли. Вздрогнув, молодая затворница поняла, что это всего лишь погас тусклый светильник. Она совершенно уверилась, что теперь ей не на кого положиться в своем стремлении к уединению.
С первыми лучами солнца Укифунэ вернулась к переписыванию сутр. Выросшая в провинции, она не получила достойного образования, но мать позаботилась о том, чтобы у нее, по крайней мере, был хороший почерк. Ныне молодая женщина жалела, что раньше не слишком усердно заучивала наизусть стихи, ведь тогда ей было бы с чем работать. Иногда полезно отвлечься от ершистых китайских иероглифов, которыми записаны сутры, чтобы кисть немного отдохнула, выводя знакомые знаки. Укифунэ обмакнула кисть в тушь и без усилий начертала:
