Монахиня со вздохом призвала к себе мальчика и объяснила, как обстоит дело. Тот, как она и предполагала, был весьма разочарован.
Вернувшись к своему столику, Укифунэ развернула письмо советника. Оно источало удивительный, редкий аромат, который всегда исходил от Каору и от всего, к чему он прикасался. Сердце ее разбередило не столько содержание умоляющего письма, полного обычных сетований, сколько этот аромат, пробудивший воспоминания, на которые, как ей казалось, она больше не имела права.
Говорили, что Блистательный Гэндзи был мастером по составлению благовоний и славился тем, что его всегда окружал чудесный аромат. Во дворце еще оставались старухи, которые клялись, будто благоухание источало само его тело. Укифунэ знала, что необычным ароматом Каору обязан особым мешочкам с благовониями, спрятанным в одежде, и сомневалась в правдивости рассказов о врожденной благоуханности Гэндзи. Но что она знала о таких, как Блистательный принц? Он уже стал легендой, и после смерти слава его засияла только ярче, особенно в сравнении с потомками, которых Укифунэ, увы, слишком хорошо знала: принцем Ниоу и советником Каору. Ниоу, разумеется, тоже отличался благоуханностью. И один, и другой в свое время обвиняли Укифунэ в том, что от нее исходит запах их соперника. «Как странно, – думала она про себя, – что наследники Блистательного Гэндзи стали его продолжателями лишь по части аромата». От знаменитого сияния принца не осталось и следа. Каору был самым мрачным и замкнутым человеком, какие только встречаются на свете, что до Ниоу – что ж, он, конечно, умел очаровывать, но если от него и исходило сияние, то оно больше напоминало отражение свечки на серебряной поверхности. В нем не было ничего от ясного и надежного Блистательного принца.
Вот на какие размышления навел молодую женщину аромат, источаемый письмом Каору. Вокруг собрались другие монахини, восхищаясь красивой бумагой и изящным каллиграфическим почерком. Они стали рассуждать, как Укифунэ должна ответить, сильно досаждая ей советами, ибо она вообще не собиралась отвечать.
Почему, спрашивала себя молодая монахиня, несмотря на все ее старания быть незаметной, она все равно привлекает к себе внимание этих мужчин, как высокое дерево привлекает молнию? И не только мужчин. Настоятельница, взявшая Укифунэ к себе, когда ту нашли без сознания, считала, что эта молодая женщина ниспослана ей милосердной Каннон взамен покойной дочери в ответ на многолетние молитвы. Конечно, старуха была добра к послушнице и терпеливо ухаживала за ней, пока здоровье и рассудок девушки не восстановились, и Укифунэ не осталась равнодушна к ее бескорыстным заботам. Но разве это не очередная привязанность, которой Укифунэ не искала и не жаждала? Разве не могла старая монахиня просто бросить страдалицу под тем самым дубом
Однажды вечером, вскоре после выздоровления, ее спросили, играет ли она на каком‑нибудь музыкальном инструменте, и Укифунэ, смущенная своей необразованностью, вынуждена была ответить отрицательно. Она извинилась, покинула общество и вернулась к своим упражнениям в каллиграфии. С кончика ее кисти сорвалось еще одно стихотворение:
В ненастную ночь своего исчезновения Укифунэ выбралась из дома с твердым намерением шагнуть с обрыва в грозные воды Удзи, вздувшейся от весенних дождей. Несчастная отчетливо помнила, как подняла щеколду и тихонько выскользнула на узкую галерею, опоясывающую здание. Небо было безлунное, волосы, закрывавшие лицо и руки, трепал ледяной ветер, точно оживляя их. Укифунэ заколебалась. Она совсем не различала дороги впереди, но и назад повернуть не могла. Долго ли простояла там бедняжка, страдая от холода, она не знала. Наконец ей померещилось, что ее заключает в объятия призрачный молодой красавец, и она лишилась чувств. А наутро очнулась в безлюдной местности, окутанной утренним туманом, под корявым дубом. Она была насквозь мокрая и продрогла до костей.
Может, она каким‑то образом выбралась из реки? Поначалу Укифунэ и сама поверила, что совершила попытку утопиться, и ныне пребывала в сумеречном состоянии, оглушенная собственным греховным своеволием, толкнувшим ее на самоубийство. Однако верещание совершенно обычной белки, сидевшей на безопасном расстоянии на соседнем дубе, убедило страдалицу в том, что она не преуспела в своем намерении и все еще жива. Именно там на горько плачущую молодую женщину и набрели слуги настоятеля, нашедшего временное пристанище в заброшенной усадьбе, на землях которой очутилась Укифунэ.
