Накинув на голову тяжелые покрывала дорожного костюма, я сопровождала отца, когда он осматривал реку Девятиглавого Дракона, как называли ее местные жители. Я уже знала, что всему, что есть в Этидзэне, присуща неистовая мощь, но оказалась не готова к величественным и могучим просторам многоголовой Драконьей реки. По сравнению с ней Камо у нас на родине даже во время паводка выглядела спокойной. Крестьяне почитали Девятиглавого Дракона; они хвастались отцу плодородными полями и богатыми урожаями. На этих прекрасных песчаных почвах произрастали невероятно крупные и ровные морковь и редис.
После того как отец расчистил ручей у нас в саду, туда стала прилетать маленькая птичка, переливающаяся, будто самоцвет. Мне казалось странным, что деревенский народ именует это красочное, яркое создание речной саранчой. Отец видел таких птиц в Мияко, на мелководьях Камо.
– Это зимородки, – сказал он. – Они пролетают здесь осенью, направляясь на юг. Обычно путешествуют парами. Я удивлен, что ты никогда их не замечала. Китайцы считают зимородков влюбленными, а женщины царских кровей делают из их синих перьев драгоценные украшения.
К осени мы более или менее освоились в новых краях, однако отец все больше мрачнел. Однажды он позволил мне отправиться с ним на постоялый двор «Мацубара». Мы поехали в служебном экипаже, запряженном волами, и высадились у ворот, перед которыми стояла вооруженная стража. Все кланялись отцу, но мне обстановка показалась ненастоящей. Когда мы ступили на широкий двор, до ушей донесся странный мелодичный говор. Я была заворожена! Разумеется, это были спасшиеся китайцы, говорившие на своем родном языке. Мысль о том, что отец понимает их речь, приводила меня в восторг. Когда мы проходили мимо, заморские гости в знак приветствия сложили перед собой ладони, подняв предплечья. Этим жестом они напомнили мне величавых богомолов – насекомых, которых держал мой брат. Нас провели в покой для приемов и угостили пирожными и светлым, горьким зеленовато-коричневым настоем из листьев растения, являвшегося разновидностью камелии. Запах получившегося отвара действительно чем‑то напоминал аромат дикой камелии. Отец, пробовавший китайский целебный напиток еще при дворе, сказал мне, что он называется чаем. Затем к нам вышли три китайских господина. Они беседовали с отцом о погоде, пейзажах, а также китайской и японской кухне. Отец представил меня, и китайские господа отпустили в мой адрес множество любезных и лестных замечаний. Примерно через два часа мы удалились.
Я была несказанно удивлена тем, что беседа велась на нашем родном языке, хотя китайцы владели им неважно. Отец не произнес по-китайски ни слова, и я догадалась о причине его подавленности. Когда он впервые попытался заговорить с чужестранцами на возвышенном языке китайской поэзии, который изучал всю жизнь, то, к собственной досаде, обнаружил, что его совсем не понимают. В свою очередь, напевная речь иноземцев тоже была ему совершенно незнакома. Будучи торговцами, они, по счастью, сумели овладеть языком своих покупателей и были в состоянии мало-мальски изъясниться, но образованными людьми не являлись. И написанное отцом по-китайски разбирали только в том случае, если дело касалось обыденных вещей. Они преувеличенно хвалили его каллиграфическое мастерство, утверждая, что им самим до него далеко, но, когда отец показал одно из своих стихотворений, поскребли в затылках и напряженно заулыбались.
Из косноязычных объяснений заморских гостей отец узнал, что не все китайцы одинаковы. В действительности, кажется, не все жители Поднебесной даже могут понимать друг друга: особенности речи зависят от региона, из которого человек родом. Однако отца заверили, что высокообразованный китаец без труда прочтет его стихи и писания.
– У меня будет возможность убедиться, так ли это, – мрачно заметил отец. – Вскоре из Мияко прибудет посольство, представляющее китайские власти, чтобы обсудить дальнейшую судьбу этих несчастных. Если я не смогу общаться и с вельможами, мне останется лишь с позором тащиться обратно в столицу.
Только теперь я узнала, почему отца назначили в Этидзэн. В тот снежный весенний день, когда его вызвали во дворец, он встретился с самим Митинагой. Регент обрисовал положение: в Этидзэне в ожидании официального посланника из своей страны содержится группа потерпевших кораблекрушение китайцев. Однако при дворе начали с подозрением относиться к многочисленным китайским и корейским купцам, будто бы случайно прибивавшимся к нашим берегам. Потребовался доверенный человек, который мог бы, проведя некоторое время с чужестранцами, выяснить, что они задумали. Нужен был чиновник с безупречной репутацией и хорошим знанием китайского языка. Кто подходил на эту роль лучше Тамэтоки? Так моему отцу представилась последняя возможность занять государственный пост.
