Вообще, чем больше я читала, тем больше замечала, что ее записки затрагивают по преимуществу модные вопросы и призваны продемонстрировать острый ум автора. Вначале меня покорили доверительный стиль и необычные темы, к которым обращалась Сёнагон, но через какое‑то время я решила, что эта дама довольно‑таки тщеславна. Ее рассуждения были обильно уснащены китайскими образами, к которым, при ближайшем рассмотрении, писательница прибегала лишь для того, чтобы порисоваться. Я не заметила, чтобы они придавали особую выразительность ее высказываниям. Это тем более удивительно, если учесть, что отец Сёнагон был уважаемым поэтом из кружка «Грушевый павильон».
А затем я с величайшим изумлением обнаружила в одной из главок упоминание о Нобутаке! По словам Сёнагон, отправившись в паломничество, он напоказ облачился в парадные придворные шелка, и все встречные разевали рты от изумления при виде необычного зрелища [43]. Это случилось как раз перед тем, как его назначили правителем Тикудзэна. Не намекала ли автор, что получить высокую должность Нобутаке помог пышный наряд?
Столь нелестный портрет заставил меня задуматься, удосужился ли вообще Нобутака прочесть эту книгу, прежде чем отправлять ее мне. Я начала беспокоиться: быть может, на самом деле он глуп? Однако я предположила, что Нобутака все же мог ознакомиться с записками и с достоинством отмел оскорбление со стороны писательницы как не заслуживающее оправданий. Или же так стремился порадовать меня, что послал мне свой экземпляр, не оставив себе времени на прочтение. Итак, Нобутака либо не знал, что над ним насмеялись, либо знал, но отмахнулся. Я продолжала тревожиться: возможно, ему стало известно об упоминании его имени уже после того, как рукопись была отправлена мне, и теперь он чувствует себя униженным. Было чрезвычайно трудно прийти к какому‑то мнению, и всякий раз, когда я пыталась составить суждение о Нобутаке, у меня начиналась головная боль.
Я наткнулась на черновик письма, которое отправила Розе Керрии примерно в то же время. По большей части я жаловалась ей на Нобутаку, но помимо сетований написала и это:
С каким самодовольством предсказывала я со своего деревенского насеста в Этидзэне падение знаменитой писательницы! Даже в мечтах я не могла представить, что однажды, после того как мое пророчество сбудется, мы с Сёнагон встретимся.
В начале зимы из столицы пришли тревожные вести. Из соседней провинции Вакаса прибыл посланец, сообщивший отцу, что известному китайскому купцу Сю Нинсё предъявлены официальные обвинения в причинении беспокойства правителю. Сю был известен тем, что торговал с нашей страной дольше прочих китайцев. Он прожил здесь почти десять лет и бегло говорил на нашем языке. Отец передал неприятное известие китайцам с постоялого двора «Мацубара», и те, разумеется, огорчились. Я же задалась вопросом, следовало ли отцу делиться с ними новостями. В конце концов, это он должен был получать от них сведения, а не наоборот.
