Хитрец Митинага! Он знал наверняка, что отец не откажется стать его шпионом – особенно после того стихотворения, переданного императору. И бедному отцу, который интересовался поэзией куда больше, чем политикой, поручили вести тайную интригу. Я бы только посмеялась над этим, не будь мне так больно за родителя. А теперь в придачу под сомнение было поставлено единственное, чем он гордился: знание китайского. Я молилась о том, чтобы чиновники китайские посольства сумели понять его, а отец – их.
На Этидзэн обрушились осенние бури. В саду еще цвели последние летние цветы, а также осенние хризантемы и только начинающий распускаться клевер. Но с моря налетел сильный шквал, свирепо сминая и валя любые растения на своем пути. Устояли лишь белые метелки веерника, неистово колыхавшиеся на ветру. Конечно, у нас в Мияко тоже случались ураганы, но они не казались такими бессмысленно жестокими, как этот. На сердце у меня отчего‑то стало неспокойно.
Из столицы часто прибывали гонцы, привозя новости и сплетни и забирая подробные, хоть и довольно бессодержательные отчеты отца. Гонцы останавливались в наших гостевых покоях и смаковали местные лакомства, которые непременно приказывал готовить для них отец. Я, спрятавшись за ширмами, слушала их непринужденную болтовню о политике и любовных делах, но сама оставалась невидимой. Но как‑то раз один из приезжих понизил голос и принялся нашептывать отцу на ухо нечто, судя по всему, очень серьезное. Отец отвечал кратко и тоже приглушенно. Я напрягла слух, чтобы разобрать, о чем они говорят.
– Как я слышал, ее нашли в реке…
Последовали обеспокоенные расспросы отца, а затем столичный гость прошептал:
– По-моему, они ровесницы с дочерью вашей милости.
Кто? Кто? Неизвестность сводила с ума. Я подалась вперед, пытаясь извлечь смысл из тех обрывков фраз, которые сумела разобрать. Так и подмывало отодвинуть ширму. Я нетерпеливо раскрыла и закрыла веер, надеясь, что отец услышит. Он прокашлялся и, вероятно, дал понять гонцу, что я нахожусь поблизости, потому что мужчина внезапно напустил на себя веселость, и собравшиеся заказали еще саке.
Позднее, когда гонцы удалились к себе, отец заглянул в мою комнату, догадываясь, что я с нетерпением ожидаю его. Я запрещала себе прикидывать различные варианты, теснившиеся у меня в голове.
– Кто? – выпалила я, как только отец вошел. – Что случилось?
Он тихо промолвил:
– Твоя двоюродная сестра Рури…
– Да?
– …Кажется, она бросилась в реку Удзи.
– И?.. – Но я уже знала, что он скажет.
– Рыбаки нашли ее поздно вечером на следующий день.
– Но почему? – воскликнула я, с трудом соображая.
– Я решил, что тебе это, пожалуй, известно лучше, чем мне, – мягко возразил отец.
Рури! Родители наконец‑то нашли ей жениха, готового принять столь своеобразную невесту, и Рури, судя по моим скудным сведениям, подчинилась их желанию. Мне следовало догадаться, что она лелеет тайное решение.
– Она сообщила родителям, что хочет до свадьбы посетить святилище Удзи. Те с облегчением согласились. Ведь они ожидали, что Рури воспротивится замужеству. Ты знала ее лучше, чем кто‑либо из нас, Фудзи. Неужели мысль о супружестве была ей столь ненавистна?
В ответ я лишь недоуменно покачала головой. Когда‑то мне и впрямь казалось, что я знаю Рури, но теперь стало ясно, что мне не удалось проникнуть в ее сердце. Я понимала, что она не была бы счастлива, выйдя замуж, но даже не думала, что ей присуща такая необычайная решимость. Я представила, как Рури отправляется в Удзи в сопровождении двух прислужниц. Дожидается, пока все уснут, затем тихонько открывает заднюю дверь постоялого двора и выскальзывает наружу… Испугали ее завывания ветра и грохочущие воды Удзи или только укрепили в принятом решении? Я с содроганием вспомнила высокий обрыв над берегом: достаточно лишь сделать шаг вперед. Меня охватил настоящий ужас. Как она могла покончить с собой?
Достаточно лишь сделать шаг вперед. Я представила, как во тьме одеяния моей подруги развеваются вокруг ног, будто лепестки камелии, сорванной с ветки ветром. Но цветок поплыл бы, а одежда и волосы Рури потащили ее на дно. И погибший цветок, бледный, насквозь промокший, опутанный речными водорослями, обнаружили рыбаки. Я ненавидела поток образов, которые один за другим возникали в сознании, пока я сидела, лишившись дара речи. Рури, которой было куда уютнее во власти природных стихий, чем за надежными ширмами! Возможно, только такой человек, как она, мог выбрать дикие ревущие воды, чтобы избавиться от страданий.
Я подумала о собственной жизни и поняла, что мне недостало бы сил на такой поступок. Я трусиха, которая сбежала в Этидзэн, вместо того чтобы встретиться со своей судьбой лицом к лицу.
Хотя мы с Рури перестали быть близкими подругами, ее смерть явилась для меня страшным потрясением. Я постоянно вспоминала о ней, устремив взор на густые леса, которыми поросли крутые горные склоны Этидзэна, и мне было невыносимо видеть бушующую Драконью реку. Ощущение новизны дикой природы прошло, и я отчаянно скучала по Мияко.
