Повесть о Мурасаки полностью

Я была поражена – не только тем, как быстро Мингвок сложил строфу, но и чутким восприятием моих образов. Мне пришлось напомнить себе, что мой собеседник не японец. Хотя просвещенные жители нашей страны прилагают огромные усилия к изучению китайской литературы, я никогда не подумала бы, что китаец станет утруждать себя изучением наших способов самовыражения. Мингвок отмахнулся от моих восторгов, обворожительно пожав плечами, и сказал, что мое стихотворение напомнило ему строку из «Песни о разлуке» Фань Юня:

Лишь позднее я сообразила, что юноша идеально проиллюстрировал то самое соответствие поэтических образов, которое обсуждали наши отцы! Я начала думать, что зима в Этидзэне в конце концов окажется не такой уж унылой.

Отец через день бывал в усадьбе у китайских гостей или же приглашал их к нам. Я ни разу не поднимала вопрос о том, чтобы сопровождать его, просто собиралась и ждала в экипаже, словно так и задумывалось. Отец нашел в господине Цзё родственную душу. Они с удовольствием коротали время в обществе друг друга, выпивая и сочиняя китайские двустишия. Отец восхищался изысканными манерами посла и сравнивал его со знаменитым философом династии Хань. Он даже упоминал об этом в своих отчетах в столицу. Я сомневалась, что отец узнал много такого, что могло бы пригодиться Митинаге, но, без сомнения, его мечта об идеальном ученом-поэте воплотилась в жизнь. Я же ездила с ним, чтобы видеться с Мингвоком.

К тому времени в Этидзэне установились морозы. По китайскому календарю началось двухнеделье, именуемое «Тигр пустился в скитания». Выяснилось, что Мингвок своими глазами видел настоящего тигра! Я воображала этого зверя похожим на огромного свирепого пса, но мой новый друг уверил меня, что тигр гораздо грациознее любой собаки.

– Вообразите кошку размером с дракона, и вы получите представление о тигре, – сказал Мингвок. – С похолоданием добычи становится намного меньше, и тиграм в поисках пищи приходится забредать все дальше.

Молодой китаец обладал обширными познаниями в самых разных областях. В Японии же тигры, разумеется, не водятся.

Однажды, намереваясь поупражняться, я достала свое тринадцатиструнное кото и с помощью кобылок настроила его в китайской тональности. Однако от холода у меня так онемели пальцы, что я оставила инструмент и подошла к хибати, чтобы согреть руки. В это время явился Мингвок со своим отцом и свитой. Острым взором он углядел отложенное в сторону кото и попросил меня исполнить что‑нибудь.

Его просьба привела меня в страшное замешательство. Я давно не упражнялась, а при мысли о том, что придется играть перед учеными китайскими ценителями искусств, у меня и вовсе опустились руки. Я отказалась, сославшись на замерзшие пальцы. Последовала неловкая заминка, затем Мингвок попросил разрешения самому опробовать инструмент. Я была только рада уступить гостю свое место и протянула ему набор бамбуковых плектров.

Мингвок провел пальцами по струнам.

– Привычный лад, – заметил он. – Посмотрим, знаете ли вы эту вещицу.

И исполнил пьесу в той тональности, которую я установила с помощью кобылок. Мелодия была мне знакома, но сыграна иначе.

– Это «Харусуги», «Воспоминание о прошлых веснах», – определил мой отец, когда молодой человек закончил играть. – Но вы добавили украшения, которых я никогда прежде не слышал. Превосходно, юноша! – Он сиял от восторга.

Однако господин Цзё даже не улыбнулся.

– Довольно, – резко бросил он сыну.

Мингвок, ничего не ответив, покорно снял с пальцев плектры. Мой отец, кажется, был несколько ошарашен подобной суровостью.

– Сын потратил слишком много времени на исполнение фривольных песенок, – объяснил господин Цзё. – Лучше бы он упражнялся в игре на гуцинь и изучал ее тонкости.

Мой отец оживился, ведь он питал большое пристрастие к семиструнному гуцинь, или, по-нашему, киннокото.

– А вы, господин Цзё, – спросил он, – играете на достопочтенном гуцинь?

Господин Цзё признался, что действительно посвятил некоторое время этому инструменту, хотя утверждал, что он всего лишь любитель. Отец велел слуге принести из его комнаты семиструнное кото, бережно развернул шелковую ткань, которой был обмотан инструмент, и положил его перед господином Цзё.

– Прошу, доставьте нам удовольствие, – попросил он.

И господин Цзё начал играть. В комнате воцарилась полная тишина, нарушаемая только певучими, негромкими, печальными звуками, которые издавали струны киннокото под умелыми пальцами господина Цзё. Когда смолкла последняя нота, отец вздохнул.

– Могу я спросить у вас совета? – робко проговорил он. – Я никогда не слышал колеблющегося звука такой глубины и диапазона, как у вас.

Господин Цзё любезно согласился поделиться своими знаниями. Позднее я записала все, что запомнила из сказанного им, поскольку разъяснения посла оказались довольно подробными.