Наконец, в один светлый снежный день нас уведомили о прибытии китайского посольства. Ввиду холодов оно с трудом высадилось на побережье Вакасы, после чего направилось в глубь суши, в город Этидзэн. Китайцы остановились в усадьбе близ постоялого двора «Мацубара», где проживали их соотечественники. Глава посольства прислал достопочтенному правителю Этидзэна изысканное приветственное китайское стихотворение. Звали посла Сю Сэйсё – во всяком случае, именно так я прочитала вслух, заглянув через отцовское плечо. Отец поправил меня, произнеся имя по-китайски: Цзё Шичан. Сам не свой от страха, подавлявшего нетерпение, он надел официальные одеяния и отправился поприветствовать прибывших. Отец ожидал увидеть высокообразованного китайского чиновника из числа тех, кто, по словам купцов, сумеет оценить его стихи. Я искренне надеялась, что так оно и будет, и весь день не находила себе места, пока торжествующий отец не вернулся домой. Господин Цзё действительно был ученым и, кажется, пришел в восторг от написанного отцом китайского приветственного стихотворения. Более того, когда посол сразу сочинил ответ, отец радостно объявил, что это прямо‑таки сцена из классики. Я поняла, что он испытал огромное облегчение. Отец сообщил мне, что счел необходимым проявить гостеприимство и пригласил господина Цзё и четырех его спутников к нам.
Господин Цзё приехал в Японию вместе с тремя чиновниками, имена которых я плохо расслышала, и своим сыном, стройным молодым человеком, на вид примерно моего возраста. Соблюдая условности, на всем протяжении их беседы я должна была оставаться за ширмами. Насколько я уразумела, последние пять лет эти господа жили в Японии, преимущественно в Мияко, в почти безлюдных величественных покоях посольства на дороге Судзаку. Сын господина Цзё, которого звали Мэйкоку (позднее я научилась произносить это имя по-китайски: Мингвок), прекрасно говорил по-японски и показался мне весьма образованным юношей. Пока наши отцы, поднимая чарки с саке, обсуждали соответствие образов в произведениях жанра фу [45], я набралась смелости и обратилась к Мингвоку, и мы, поначалу с заминками, завели беседу о столице.
Через некоторое время Мингвок осведомился, почему я должна сидеть за ширмой, ведь он не видит моего лица, и я не нашлась с ответом. Раньше меня ни разу не спрашивали об этом.
– Значит, китаянки не пользуются ширмами? – спросила я.
– Нет, – отвечал Мингвок. – Это выглядит довольно глупо.
Я снова замялась, почувствовав, как вспыхнуло у меня лицо. Что же делать? Мне будет стыдно поставить отца в неловкое положение перед гостями, но этот вежливый китаец только что назвал мое поведение глупым! Я попыталась выяснить, следит ли отец за нашей беседой, но он, казалось, был всецело поглощен разговором с господином Цзё. Я нерешительно сдвинула ширму в сторону и обнаружила, что смотрю в ясные, любопытные глаза, над которыми порхала пара прекрасных, точно мотыльки, бровей, способных послужить предметом зависти любой женщины.
Выглянув из-за веера, я заметила прямой, с высокой переносицей нос и красивый рот. На губах Мингвока играла почти заговорщическая улыбка. Лицо у него, пожалуй, было слишком худое, чтобы считаться по-настоящему красивым, зато весьма интригующее. Юноша носил подбитое серым беличьим мехом темно-синее шелковое одеяние более узкого покроя, чем японское платье, и белые шелковые шаровары. Рукава тоже были не такие широкие, как у нас. Подобно остальным гостям, Мингвок носил плотно облегающую черную шапочку ученого с лентами, похожими на ласточкины крылья.
Наши отцы нас совсем не замечали. Теперь я сидела, самым дерзким образом выставив напоказ лицо, Мингвок же воспринимал это как должное. Я продолжала держать перед носом веер, но, увлекшись беседой, стала забывать, что разговариваю с мужчиной, к тому же чужестранцем, и даже несколько раз опустила веер, приведенная в изумление его речами. Мингвока отличала поразительная осведомленность о нашей стране и Мияко. И держался он совсем не так, как японцы в подобной обстановке. Когда юноша упомянул о соснах в Осио, к юго-западу от Мияко, рядом со святилищем Охара, я оторопела от удивления и показала ему стихотворение, которое написала только вчера, припомнив тот же самый пейзаж. Мингвок не только бывал там, но даже знал, что это семейное святилище клана Фудзивара. К моему дальнейшему изумлению, он набросал следующий ответ на мое пятистишие:
