– Я расскажу вам о той разновидности колеблющегося звука, которая именуется
Господин Цзё сыграл короткий отрывок, чтобы продемонстрировать каждый из упомянутых звуков. Я видела, как отец лихорадочно пытается усвоить объяснения.
– И, разумеется, самым изощренным считается устойчивый
Он взял одну ноту и продолжал внимательно вслушиваться, даже когда эхо почти совсем смолкло – по крайней мере, мне так показалось. Отец сдвинул брови и глубоко вздохнул.
Наконец господин Цзё оторвал палец от деки.
– Как говорят даосы, – заметил он, – самая великая музыка – та, которая почти не слышна.
Шли дни, и я начала чувствовать себя рядом с Мингвоком вполне непринужденно. Он был выше и стройнее большинства японских мужчин, а поскольку носил не столь просторные одеяния, как принято у нас, казался более гибким и изящным. Его отец, господин Цзё, представлялся мне человеком серьезным и чопорным, за исключением тех случаев, когда ему доводилось выпивать, но и тогда он непременно носил на голове шапочку ученого. Мингвок же не любил без необходимости надевать свою. Когда они являлись к нам, молодой человек, поздоровавшись с моим отцом, тотчас ускользал, чтобы навестить меня. И первым делом снимал шапочку. Мингвок поведал мне, что первые китайские мореплаватели, посетившие землю Ва, писали о примитивном образе жизни японцев, отмечая, что люди в нашей стране настолько дикие, что вообще не покрывают голову.
– Это один из тех из варварских обычаев, которые мне нравятся, – сознался Мингвок, приглаживая волосы.
Как ни странно, о Японии мне многое стало известно именно от Мингвока. Я и не подозревала, что в древние времена нашей страной правила королева.
Семья Мингвока происходила из Цзяньчжоу, что на севере Китая. Мой друг рассказал, что, когда его отца направили с посольством в землю Ва, родные пришли в отчаяние при мысли о том, что он проведет столько времени в варварском краю. Меня потрясло, что китайцы отнеслись к поездке в Мияко так же, как моя мачеха – к «ссылке» в Этидзэн! Разумеется, поспешил добавить молодой человек, заметив на моем лице изумление, с тех пор как здесь побывали первые китайские путешественники, Япония сильно изменилась. Теперь это высокоразвитая страна, где многое способно заинтересовать постороннего, даже китайца. Приехав сюда, он, Мингвок, начал понимать это, хотя большинство китайцев, вероятно, никогда ему не поверят.
Мысль о том, что город, который вы считали средоточием цивилизации, кому‑то кажется глубинкой, способна пошатнуть ваши представления о мире. Если сам Мияко в глазах китайцев являлся далеким захолустьем, вообразите, что они думали об Этидзэне! Внезапно я ощутила, что пылаю от смущения. Но Мингвок как будто не смотрел на меня свысока, а, напротив, искал моего общества.
У нас с Мингвоком быстро вошло в привычку посещать друг друга, и я начала ценить Этидзэн. Вернувшись в Мияко, я уже никогда не смогу свободно беседовать с мужчиной, ведь ради приличия мне снова придется пользоваться занавесами и ширмами. Даже снег ныне не вызывал у меня такой досады. Однажды разыгралась сильная метель, и я решила, что китайцы не приедут, хотя отец условился с ними о встрече. Я хмуро бродила по дому и вдруг услыхала, как дети кричат, что прибыли гости.
Я выбежала на галерею и увидела группу из пяти китайцев и двух слуг, которые в высоких башмаках из оленьей кожи пробирались по глубокому снегу.
Щеки у Мингвока алели от холода, а изо рта вырывались маленькие облачка пара. Из ворот во двор навстречу им гурьбой вывалилась детвора, закутанная в теплые одежды. И вдруг, вместо того чтобы сразу войти в дом, Мингвок наклонился и обеими руками зачерпнул комочек снега. Потом добавил еще горсть и без предупреждения швырнул в Нобумити. Мальчонка так удивился, что застыл с разинутым ртом. Мингвок слепил другой снежок и протянул ему, потом быстро сделал еще один и запустил им в пса, с возбужденным лаем носившегося вокруг. Нобумити кинул снежок в своего младшего братишку, а затем собственноручно слепил новый. В битве снежками принял участие даже вышедший на улицу Нобунори, обычно стеснявшийся китайцев.
