Наблюдая за общей кутерьмой, я ощутила острое сожаление, что не могу присоединиться к веселью. Тут маленький Дзёсэн споткнулся и упал в сугроб. Мингвок первым очутился рядом с ним, подхватил ревущего ребенка, точно тряпичную куклу, поставил на ноги и успокоил. После чего взял малыша, у которого отчаянно текло из носа, на руки, отнес на галерею и передал ожидавшей там служанке. Я наблюдала за этой сценой из-за приоткрытой деревянной двери. Мингвок поймал мой взгляд и улыбнулся.
– Не хотите выйти? – беззвучно произнес он, шевеля губами.
Я рассмеялась, прикрывая рот рукавом. Потом задумалась: а вдруг он предлагает всерьез? Неужто китаянкам позволено свободно резвиться на снегу? Почему‑то я в этом сомневалась.
Смеясь и крича, все наконец ввалились в прихожую и сбросили облепленные снегом башмаки и верхнее платье. Дзёсэн продолжал называть пса Снежком; эта кличка с тех пор так и приклеилась к питомцу, хотя шерсть у него была коричневая. Даже отец, стоявший в сторонке рядом с господином Цзё, был захвачен всеобщим весельем. Разумеется, ученые мужи снежками не бросались.
Китайцы принесли с собой угощение. Попросив подать горячей воды, господин Цзё пожелал показать моему отцу новую манеру чаепития, которая входила в моду в Китае. Мы в Этидзэне уже привыкли пить чай, переняв обычай у наших китайских друзей. От Мингвока я узнала, что заваренный чай лучше всего наливать в фарфоровые чашки, покрытые глазурью цвета дроздового яйца.
– Голубой цвет делает зеленый чай более привлекательным, – объяснил он. – В белой чашке напиток приобретает розоватый оттенок и выглядит мутным.
Впрочем, в тот день нам принесли совершенно новый сорт чая. Если раньше мы заваривали в соленой воде сухие чайные листья, нынешняя смесь представляла собой мелкий ярко-зеленый порошок, который ложкой насы́пали в темно-коричневую глиняную миску, добавили горячую воду без соли и взбили настой венчиком из расщепленного бамбука. Смесь получилась довольно крепкой. Даже ее цвет казался опьяняющим, особенно зимой, когда на улице не было ни единого яркого пятнышка. Этот зеленый напиток напоминал о том, что весна рано или поздно вернется. Поскольку каждое время года в Этидзэне ощущалось ярче, чем в столице, я могла лишь гадать, чем обернется приход весны.
Во второй половине дня опять заснежило, и мы предложили китайцам переночевать у нас, вместо того чтобы возвращаться домой по растущим сугробам. Мачеха вытащила всю одежду, которую привезла из дома, и разложила ее в гостиной. Ей льстило, что китайцы восхищаются ее шелками, принесенными в приданое.
– Видишь, – заметила она моему отцу, – в конечном счете я поступила умно, взяв с собой эти вещи! Какое впечатление произвели бы мы на гостей, не найдись у нас подобающих постельных принадлежностей?
Отец добродушно похвалил довольную жену за дальновидность и отослал укладывать детей.
Теперь, когда мы прожили в Этидзэне некоторое время, мачеха твердо взяла домашнее хозяйство в свои руки. Освободившись от надоедливой опеки матери, она научилась самостоятельно принимать решения и очень скоро обнаружила, что проявление своей воли дарует удовлетворение. «Безмолвная гардения» превратилась в ворчунью.
Мы все легли довольно поздно, однако мне не спалось. Возможно, виной тому был великолепный зеленый чай. Луна, уже несколько дней как шедшая на убыль, тоже долго не появлялась на небосклоне, снегопад прекратился. Ночь стояла ясная и безветренная. Я помнила, что главный покой занят нашими спящими гостями. Нет, надо признаться откровенно: я ни на секунду не забывала, что в моем доме, совсем рядом, спит Мингвок. Я встала и открыла входную дверь, чтобы полюбоваться луной. К моему изумлению, на галерее сидел молодой китаец.
– Не хотите выйти? – произнес он те же самые слова, с которыми обращался ко мне днем.
– Разве китаянка согласилась бы? – возразила я.
– Если бы я ее попросил, – солгал молодой человек.
– Что ж, – проговорила я, прекрасно понимая, что он шутит, – я выйду.
– Погодите, – сказал он. – Наденьте-ка вот это. Вот увидите, лишним не будет. – Он просунул в приоткрытую мною дверь какой‑то сверток.
У меня возникло отчетливое ощущение, будто юноша ждал меня. Вернувшись к себе, я развернула сверток и обнаружила внутри утепленные китайские шаровары, куртку на меху и кожаные башмаки. Убрав назад и перевязав шнурком свои длинные волосы, я заправила их концы за пояс шаровар, которые, на китайский манер, доходили только до лодыжек, а не волочились по земле, как наши. Было странно ощущать, что ноги у меня не покрыты. Я примерила башмаки. Они оказались очень велики, поэтому я сняла их и надела сначала матерчатые башмаки брата, а на них натянула китайские. Получилось куда лучше: теперь обувь хорошо держалась на ступнях. Наконец, я накинула поверх белой нательной рубашки куртку. Ее рукава ниже узких пройм собирались складками и были такими длинными, что закрывали пальцы.
– Выходите! – позвал Мингвок, подошедший к моей двери.
– Тише! – шикнула я.
