Расстегнув куртку, я сняла рубашку и снова надела куртку прямо на голое тело. Мех был мягким, но тесная одежда казалась очень странной: я не привыкла к таким облегающим рукавам.
– Выхожу, – шепнула я и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы протиснуться на галерею.
– Вот еще кое-что. – На Мингвоке была отороченная мехом шапка. Он вытащил из кармана куртки точно такую же и надел мне на голову. – В этой варварской стране так холодно, – улыбнулся молодой человек.
Он взял меня за руку, и мы бесшумно приблизились к краю помоста. Мингвок спрыгнул в снег, и, поскольку я держала его за руку, мне тоже пришлось прыгнуть. Должно быть, давным-давно, в детстве, я уже прыгала в сугроб, ибо ощущение казалось знакомым, но я оказалась не такой ловкой, как мой спутник, и, приземлившись, упала в снег. Беззлобно хихикнув, Мингвок поднял меня на ноги и отряхнул. Я невольно ахала и смеялась от новизны происходящего – и от всего остального.
Мы направились к бамбуковой роще на холме за домом, с той его стороны, откуда не было видно города. Высокие бамбуковые стволы, утопающие в сугробах, в лунном свете отбрасывали густые тени. Порой один из них освобождался от снежного наряда, и тот с глухим шлепком падал на землю, разрывая ватную белую тишину и пугая нас. Я еще крепче сжимала руку Мингвока, и некоторое время мы шагали молча.
Это напомнило мне ту давнюю осеннюю ночь, когда мы с Тифуру засиделись под поздно взошедшей яркой луной. Я никогда не думала, что когда‑нибудь испытаю к мужчине такие же чувства, как к Тифуру, Рури или, если уж на то пошло, Розе Керрии. Меня привлекал Корэтика, но он был столь далек от моего мира, что с таким же успехом я могла влюбиться в призрака. А Гэндзи, будучи куда ближе ко мне, чем Корэтика, являлся всего лишь моей собственной выдумкой. В отличие от них, Мингвок существовал в действительности – и все же в каком‑то смысле был неправдоподобен. Он происходил из столь чуждого мира, что я с трудом понимала природу своих чувств к нему. Впрочем, как ни поразительно, в его присутствии я ощущала себя совершенно непринужденно. По-моему, если вам есть о чем помолчать вдвоем, вы успешно прошли последнюю проверку на кармическую связь.
– Знаете, – прозвучал в тишине голос Мингвока, – теперь я нахожу черные зубы привлекательными, хотя поначалу они казались мне противными.
– Разве китайские дамы не чернят зубов? – удивилась я.
– Никогда. Они выщипывают брови, после чего рисуют над ними на лбу нечто вроде усиков мотылька, как делаете и вы, японки, но зубы никогда не чернят.
– Значит, вы не считаете это варварством? – спросила я.
– Уже нет. – И Мингвок легонько погладил меня по щеке.
Мы продолжали шагать по миру теней. Глубокая белизна, отражающая бесчисленные оттенки серого вокруг сверкающих озер лунного света, поглощала все остальные цвета. Мингвок заметил, что яркая луна вызывает у него в памяти одну китайскую сказку. И, пока мы шли, он рассказал ее мне. Насколько я помню, эта история звучала примерно так.
Жил некогда человек по имени Ван Цзы-ю, который избрал удел отшельника вдали от мирских забот. Он находил большую радость в любовании весенними цветами и осенней луной. Будучи глубоко восприимчивым к красоте вещей, однажды зимним вечером Ван изумился чистоте лунного света, озарявшего землю после обильного снегопада. Это зрелище так взволновало его сердце, что ему захотелось поделиться впечатлениями с другом. И вот он сел в лодку и, отталкиваясь шестом, поплыл навестить Дай Аньдао.
Путь был весьма неблизкий, и к тому времени, как Ван добрался до хижины друга, уже светало. Настроение, побудившее отшельника отправиться в путь, совершенно переменилось. Дойдя до калитки, Ван развернулся и отправился домой, даже не поздоровавшись с Дай.
– Очень странно, – заметила я. – Почему он так поступил?
– Именно об этом спрашивали Вана и остальные, – кивнул Мингвок, скрипя башмаками по снегу. – Он отвечал им стихотворением, которого я не помню наизусть, но суть такова: «Я принял решение и тотчас пустился в путь, чтобы полюбоваться луной вместе с другом. Пускай мы с ним так и не увиделись, почему это должно испортить мне удовольствие?» Таким образом, милая Фудзи, Ван действительно был человеком утонченным и чувствительным. Лично я предпочту увидеться с вами, чтобы вместе полюбоваться луной, но я ведь не столь чувствителен.
Мингвок взял мои холодные руки, сунул к себе за пазуху и прижал к груди. А потом зарылся носом в мои волосы, выбившиеся из-под шапки. Я поддразнила его, заявив, что он и впрямь совсем нечувствителен, если терпит прикосновение моих ледяных рук к своей теплой коже, но молодой человек помотал головой, и я ощутила на шее его теплое дыхание.
Мы набрели на большой сугроб, превратившийся в холмик с пологим склоном.
– Смотрите! – сказал Мингвок. Он встал лицом ко мне, раскинул руки и навзничь упал в снег.
– Что вы делаете? – удивилась я.
– Попробуйте и вы так, – ответил он из сугроба. – Какая оглушительная тут тишина!
