Я решила, что это какой‑то китайский зимний обычай, и последовала примеру своего спутника. Раскинув в стороны руки – отсутствие широких рукавов в этот миг показалось мне особенно непривычным, – я тоже упала в снег спиной, приняв позу детской куклы. Кончики наших растопыренных пальцев слегка соприкоснулись. Было очень тихо, и царящее вокруг безмолвие в самом деле почти оглушало. Ухнула сова. С бамбукового ствола опять упала снежная шапка. Эти негромкие звуки делали глубокую тишину еще заметнее. Любые слова стали не нужны.
В конце концов мы замерзли, и Мингвок помог мне подняться. Стараясь держаться в тени, мы вернулись в дом. Солнце еще не взошло, и на западе небосклона низко висела бледно-желтая луна. Когда мы добрались до края галереи, мой спутник подсадил на помост меня, а затем забрался сам. Мы подкрались ко входу в главный покой, где спали гости, и Мингвок тихо скользнул внутрь. Я тоже направилась к двери своей комнаты и уже собиралась войти, когда услыхала кашель отца. Кажется, дверь, отделявшая его спальню от галереи, чуть приоткрылась? Я с колотящимся сердцем юркнула к себе.
Там я быстро сняла мокрую китайскую одежду и спрятала ее. Кожа у меня была горячая, но волосы сохранили холод, царивший снаружи. Еще на улице в какой‑то момент шапка упала у меня с головы, и Мингвок, подхватив мои распущенные волосы тонкими белыми пальцами, зарылся в них лицом. Он сказал, что когда‑нибудь пришлет мне китайское ароматическое масло, которым пользовалась его мать. Я заползла под груду теплых покрывал, но из-под них по-прежнему торчали мои холодные сбившиеся волосы. Сны мои тоже были сбивчивыми.
Мингвок не походил ни на кого из моих прежних знакомых. Мы гуляли одни, под луной, по снегам Этидзэна! Опиши я подобную сцену в «Гэндзи», люди сочли бы ее неправдоподобной. Мне вспомнилось, как мы с Рури ужасно поспорили насчет того, можно ли вводить в «Гэндзи» небывальщину. Теперь я видела, что действительность порой бывает неправдоподобнее любой писательской выдумки.
Наступила весна. Первое двухнеделье нового года называлось «Восточный ветер плавит лед», а следующее – «Куколки шевелятся в коконах». В Этидзэне по-прежнему было холодно, но в воздухе уже ощущались близкие перемены. Мы уделяли новогодним ритуалам непривычно много времени, поскольку отцу, как представителю императора, следовало поддерживать в провинции видимость цивилизации. В минуту редкого ныне досуга он сообщил мне, что написал Нобутаке, и у меня перехватило дыхание. Я не осмелилась спросить, о чем говорилось в письме, ибо почти не сомневалась: отец видел, как я прокралась домой той снежной ночью, хотя никогда не упоминал об этом. Он лишь осведомился, завязалась ли у меня наконец переписка с Нобутакой.
Чувствуя себя виноватой, однако не желая сочинять ничего похожего на любовные стихи, я переписала несколько рассказов о Гэндзи и отправила их Нобутаке вместе с благодарственным письмом за подаренные им «Записки у изголовья» пресловутой Сёнагон. По-прежнему избегая каких бы то ни было откровений, я лишь попросила никому не показывать мои рассказы.
Вскоре после этого я получила от Нобутаки письмо, в котором он сообщал, что желает в новом году приехать, чтобы познакомиться с китайцами. «Я хочу сказать им, – многозначительно заявлял он, – что весной всё тает». И я совершенно уверилась, что отец кое-что сообщил моему жениху. Неужели Нобутака всерьез угрожал прибыть в Этидзэн? После долгих раздумий я сочинила пятистишие и отправила ему:
Как правило, я показывала свои сочинения отцу, но поскольку это стихотворение содержало в себе довольно грубый намек, я послала его тайком: зная, что не в характере отца принуждать меня, я позволяла себе некоторое непослушание. В конце концов, если мое стихотворение придется Нобутаке не по вкусу, он всегда может порвать со мной. Пока же я убедила себя, что, написав ему, выполнила свою часть сделки.
Красота великолепной поры весеннего равноденствия, приходившегося на второй месяц, одурманила меня. Даже знаменитые сакуры горы Ёсино в наших краях не могли сравниться по благоуханию с цветущей дикой вишней, покрывавшей здешние горы. Жители Этидзэна называли ее березовой вишней. Продолжая описывать разных женщин, в которых влюблялся Гэндзи, я часто представляла их в виде цветущих растений, ибо считала, что растения, как и люди, обладают неповторимым нравом. Образ «березовой вишни» запал мне в голову. Позднее, придумывая характер Мурасаки – девочки, которую Гэндзи случайно встретил, а затем тайно забрал к себе, чтобы воспитать из нее идеальную женщину, – я посадила в ее саду «березовую вишню».
