Но вообще той весной я почти забросила Блистательного принца. Мне было трудно сосредоточиться на его похождениях, ведь и моя жизнь теперь напоминала сочиненную кем‑то любовную историю. Отец закрывал глаза на то, что мы с Мингвоком часами бродим вдвоем по благоухающим холмам. Этидзэн – не Мияко, здесь можно не опасаться сплетен. Мы редко встречали кого‑нибудь, не считая одного-двух дровосеков, которые тут же убегали, вероятно приняв нас за призраков. У нас было любимое место: заросли дикой вишни на берегу ручья, до того густые, что, когда мы лежали на замшелой земле, нас было совсем не видно.
Мы коллекционировали образы, чтобы потом превращать их в стихотворения. Мингвок рассказал мне историю китайского поэта Ли Хэ, который пускался в путь верхом на осле, с потрепанным парчовым мешком за спиной. Когда на него находило вдохновение, он тут же записывал пришедшую на ум мысль на клочке бумаги и бросал его в свой заплечный мешок. По возвращении домой Ли Хэ вытряхивал из мешка свои сокровища (точно пахучие грибы из короба, по выражению Мингвока) и превращал их в стихи.
Явь походила на сон. Лишь ночью, когда я оставалась одна, меня терзали угрызения совести. Я плохая дочь: отец подобрал для меня такую выгодную партию, а я всеми силами стараюсь увильнуть от брака!
Ранее я согласилась начать общение с Нобутакой с переписки, но избегала даже этого, отправив ему послание лишь с целью выполнить условия сделки. Мысль о том, что дочь чиновника с таким положением, как у моего отца, завяжет столь тесные отношения с чужестранцем, поражала: я совершенно уверена, что подобное никому и в голову не приходило. В любом случае я могла лишь отдаться во власть кармической связи, которая соединила меня с Мингвоком, пусть даже на очень короткий срок. Взирая на лепестки сакуры, уже начавшие один за другим опадать на землю, мы остро чувствовали, что недолго пробудем в мире грез.
Дикая красота сельских просторов вдохновила меня достать из сундука альбом для набросков, к которому я почти не прикасалась с тех пор, как приехала в Этидзэн. Больше всего мне нравилось рисовать цветы и растения, хотя пробовала я изображать и те необычные крестьянские жилища, которые мы видели по пути в провинцию. Рисованием я занималась только в одиночестве, поскольку стеснялась своей неумелости.
Однажды Мингвок застал меня врасплох за рабочим столиком. Я углубилась в рисование цветущей сакуры и не услышала прихода китайцев. Долго ли молодой человек наблюдал за мной, я не знала и чуть не сгорела со стыда. Попыталась было спрятать рисунки с глаз долой, но Мингвок сел рядом и тихонько потянул меня за рукав.
– Пожалуйста, позволь мне посмотреть, – попросил он. – Ты не говорила, что занимаешься рисованием.
– Моя мазня едва ли заслуживает подобного названия, – возразила я с наигранной беспечностью, ибо очень уж серьезным выглядел гость. – Я просто рисую, только и всего. Окружающие всегда бранят мои наброски, поэтому я никому их не показываю.
– Но ведь ты так хорошо пишешь! Как же могут быть плохими твои наброски? – настаивал Мингвок. Я уже ознакомила китайского друга со своими рассказами о Гэндзи, и они как будто заинтересовали его. – В Китае, когда я был ребенком, мне давали уроки рисования, – продолжал Мингвок. – А мой отец вообще в некотором роде художник. Как‑нибудь я покажу тебе его произведения. По дороге сюда он вел дневник, чтобы, вернувшись домой, на основе путевых заметок составить отчет для императора.
До сей поры ни один из нас не упоминал об отъезде из Этидзэна: полагаю, ввиду неизбежности этого события обсуждать его не было нужды. И все же меня бросало в дрожь при мысли о том, что, возможно, очень скоро настанет время расставаться и я никогда больше не увижу Мингвока.
– О чем задумалась, Фудзи? Так одолжишь ты мне свою кисть или нет?
Я поняла, что пропустила мимо ушей предложение Мингвока показать мне, как он рисует цветущую сакуру. Справившись с внезапно охватившим меня мрачным ознобом, я протянула молодому человеку кисть и чистый лист бумаги.
Тот осмотрел кисть и заявил:
– Она хороша для письма. А нет ли у тебя более толстой, для рисования?
Я достала коробку и показала ему все свои рисовальные принадлежности. Мингвок выбрал две кисти, сказав, что эти сгодятся, однако в следующий раз он принесет более подходящие, а потом, когда вернется в Китай, пришлет мне по-настоящему хорошие. Затем он внимательно изучил ветку дикой «березовой вишни», которую я принесла в дом и поставила в вазу на письменном столике.
– Она очень отличается от столичной, – заметил молодой человек.
– Да, эта вишня очень душистая.
– А еще у цветков больше лепестков и бутоны имеют другие очертания.
Он еще с минуту размышлял, после чего приступил к рисованию. Результат поразил меня.
– Настоящая дикая вишня в цвету! – восхитилась я.
Мингвок отложил кисть.
– Просто надо изображать то, что видишь, а не свое представление об увиденном.
Я засмеялась и спросила:
– Значит, ты не сможешь нарисовать нечто воображаемое?
– Вовсе нет. Я умею видеть и с закрытыми глазами.
