Чтобы доказать это, Мингвок быстро изобразил сценку из истории об отшельнике Ване, поплывшем на лодке к хижине своего друга Дай Аньдао, которую рассказал мне той снежной зимней ночью. Я лишилась дара речи. Несколькими умелыми штрихами он передал самое главное в облике человека, лодки и реки – а ведь река даже не была нарисована!
– Ты царь рисовальщиков! – совершенно серьезно заявила я ему.
Мингвок фыркнул.
– Существуют разные трюки, – пояснил он. – Конечно, когда упражняешься, получается лучше с каждым разом. Ты тоже сможешь так рисовать. Я могу показать тебе, чему учил меня мой наставник.
Я напомнила ему, что родные упорно считают меня хорошей писательницей и плохой художницей. Мой друг с презрением отмахнулся:
– Раз умеешь обращаться со словами, овладеешь и кистью. Вот что главное. Скажу откровенно, Фудзи, – только, пожалуйста, не принимай на свой счет, – то, что ценят в живописи твои соотечественники, китайцу показалось бы довольно грубым.
Думаю, в первую очередь Мингвок имел в виду иллюстрированные свитки с повестями.
– Конечно, цвета бывают довольно приятными, раз уж тебе нравятся подобные картинки, да и в композиции есть свое очарование, но если тебя критикуют за то, что твои работы не соответствуют представлениям об образцовом японском рисунке, – что ж, тем лучше! Следует стремиться к другим образцам.
В Китае, как я узнала, самым благородным жанром живописи считается пейзаж. Художники упражняются в изображении всевозможных предметов – деревьев, скал, облаков, цветов и зданий, – но точность линий не имеет значения, если автор не умеет объединить части в одной сцене. Большого художника распознают по композиции.
Господин Цзё был пейзажистом-любителем. Помимо коллекционирования камней, еще одной великой его страстью была живопись. Сын не разделял интереса отца к минералам, но унаследовал любовь к живописи. Он рисовал с детства. Когда‑нибудь, говорил Мингвок, он попробует обратиться к пейзажу, но еще не готов. Пока что ему необходимо побольше упражняться в изображении отдельных элементов.
Я нерешительно спросила, не возьмется ли Мингвок обучать меня рисованию, и он согласился.
От моего предложения изобразить апостасии, в которых я была уверена, Мингвок пренебрежительно отмахнулся:
– Это скучно. Такое рисуют пятилетние дети.
Он решил начать обучение с изображения собаки. Мы вышли во двор и позвали Снежка.
– Обрати внимание, как он трусит к нам, подняв голову в ожидании угощения, – сказал Мингвок. – Запомни его движения. – Он поднял палку. – Смотри, как пес в ожидании припадает к земле.
Мингвок швырнул палку, и Снежок радостно устремился за ней. Пес принес палку обратно и залился лаем, прося, чтобы ее бросили снова.
– Видишь, как он машет хвостом, когда возбужден?
Поразительно, сколько мелочей в простых действиях пса я упускала из виду раньше! Наконец Снежок устал и улегся на солнышке. Голова его покоилась на лапах, хвост обвивал задние ноги. До чего выразителен собачий хвост! Я никогда прежде этого не замечала.
Мы вернулись ко мне за кистями и бумагой. Мингвок изобразил Снежка в тех позах, которые нам довелось наблюдать. Я скопировала его рисунки. Во время работы мой друг спросил, слышала ли я китайскую сказку о двух девушках и пегом псе.
– Напомни, чтобы я рассказал ее тебе, когда закончим, – попросил он.
В эту минуту по коридору бурно протопал Нобунори.
– Вылупились! – громко крикнул он. – Мои богомолы вылупились!
Брат принес коробочку, переполненную крошечными ярко-зелеными личинками богомола. Мачеха приказала ему унести коробочку на улицу, прежде чем эти твари расползутся по дому, хотя в Мияко была такой стеснительной, что боялась даже взглянуть на пасынка. Мингвок попросил у Нобунори разрешения осмотреть его насекомых, и польщенный брат отвел его к себе, я же продолжила упражняться в рисовании. Некоторое время спустя мой друг вернулся, принеся с собой коробочки с кузнечиком, жуком и взрослым богомолом. Молодой китаец взял лист бумаги и начал рисовать. Предварительно заставив меня скопировать его наброски, он подарил их моему брату, когда возвращал насекомых. Нобунори пришел в восторг и в дальнейшем перестал отпускать дурацкие замечания в адрес китайцев, особенно Мингвока, как делал раньше, чтобы позлить меня.
Наконец мы сполоснули кисти и убрали рисунки. Теплый весенний воздух навевал дремоту. Я положила голову Мингвоку на колени и напомнила, что он собирался рассказать мне китайскую сказку о пегом псе, а когда услышала ее, не знала, что и думать.
– Давным-давно, – начал Мингвок, – в столице жили супруги, у которых была единственная дочь. Они переехали в маленькую деревню, чтобы вырастить девочку вдали от порочных влияний. Когда дочь достигла совершеннолетия, родители подыскали ей мужа. Но они так холили и лелеяли ее, оберегая от малейшего дуновения ветерка, что сама мысль о замужестве вызвала у девицы отвращение.
– Она пригрозила остричь волосы и облачиться в монашеское одеяние? – спросила я.
– Так ты знаешь эту сказку?
– Нет, просто догадалась.
