У меня мелькнула мысль, не является ли история одной из Мингвоковых шуток: я как‑то рассказывала ему, как пригрозила принять постриг, если отец не разрешит мне поехать в Этидзэн.
– Да, девица заявила, что отречется от мира, а затем сбежала. Она взяла с собой всего одну спутницу – свою лучшую подругу, дочь нянюшки, такую же красавицу, как ее госпожа. Вдвоем они ушли далеко в горы, где построили себе по тростниковой хижине и жили счастливо, общаясь лишь друг с другом.
И вновь я задалась вопросом, не сам ли Мингвок выдумал сюжет, чтобы подразнить меня. Я поведала ему многого такого, чем никогда ни с кем не делилась: например, рассказала о чувствах к Тифуру и другим женщинам, а также об ужасном нападении начальника отряда лучников. Однако жестокость была несвойственна моему другу, поэтому я промолчала.
– Перестань ерзать, – потребовал Мингвок. – Устраивайся поудобнее, и я продолжу.
– Прости.
– И вот однажды родители девицы отправились в лес и отыскали их жилье. Увидев отца с матерью, девица горько заплакала от стыда, но, несмотря на все уговоры, так и не согласилась вернуться. В конце концов старики сдались и предоставили девушек самим себе. Порой родители и впрямь не знают, как понять своих детей, – заметил Мингвок, прерывая рассказ, – и не имеют ни малейшего представления о том, как с ними общаться.
Мне повезло с отцом, но я сознавала, что это большая редкость. Чувствовалось, что Мингвок во многом не согласен со своим родителем и напряжение между ними нарастает.
– Мой прадед написал на эту тему знаменитое пятистишие, – сказала я и процитировала: – «Родительское сердце тьмы не ищет, но может заплутать во мраке, заботясь о дражайшем чаде».
– Это стихотворение Канэсукэ, – изумленно произнес Мингвок. – Оно из второй императорской поэтической антологии. Канэсукэ – твой прадед?
Мы оба были поражены: он – моим родством со знаменитым поэтом; я – тем, что Мингвоку известно это стихотворение. Впрочем, к тому времени я уже перестала удивляться познаниям друга в нашей словесности.
– Понимаешь, – продолжал молодой человек, – эту мысль едва ли можно выразить по-китайски.
– Что ты имеешь в виду?
– О, у китайцев считается крамольной сама идея, что родитель бывает не способен понять своего ребенка – или, лучше сказать, что у ребенка иногда имеются собственные резоны. В нашей стране родитель неизменно прав, и ребенок не может пойти наперекор его желаниям. Конечно, порой подобное все же происходит, но дело всегда заканчивается плачевно. Видишь ли, иначе нарушаются небесные установления.
– Но мы, японцы, тоже считаем, что ребенок должен подчиняться желаниям родителей, – возразила я.
– Тогда почему ты не осталась в столице и не вышла замуж за Нобутаку? – парировал Мингвок.
Я резко села, вспомнив о неизбежности свадьбы, и с упреком проговорила:
– Зачем ты спрашиваешь?
Мингвок протянул ко мне руку.
– Прости, мне не следовало об этом заговаривать. Но вчера вечером мы с отцом поссорились, и, видимо, я все еще взбудоражен.
– Поссорились?
– Да. В следующем месяце мы возвращаемся в Китай.
– Вот как. Ясно.
Молодой человек с минуту молчал. Казалось, он колеблется, желая что‑то добавить, но все‑таки осторожность победила.
– Ложись обратно, – наконец сказал Мингвок притворно ворчливым тоном и бережно потянул меня за волосы вниз. – Я доскажу историю. Мы еще не добрались до пса. Итак, однажды возле жилища девушек появился незнакомый пес…
– Какой он был?
– Очень красивый. Пес устроился перед тростниковой хижиной нянюшкиной дочери, а поскольку той было скучно, она стала кормить и привечать приблуду. Однажды, держа пса на коленях, девица позволила ему облизать свои груди и поняла, что испытывает к животному все более сильные чувства, которые ей трудно сдерживать.
– Мингвок, ты это выдумал?
– Клянусь, что нет! – воскликнул он. – Довольно скоро между ними не осталось никаких преград, если ты догадываешься, о чем я. Девица сознавала, что эти отношения неестественны и весьма безнравственны, но ничего не могла с собой поделать. Она сказала себе, что всему виной наверняка глубокая кармическая связь из прошлого.
– Мингвок!
– Послушай, я знакомлю тебя с китайской классикой! [46] Не перебивай учителя!
Я уже хорошо изучила причудливое чувство юмора, присуще Мингвоку, но все равно порой изумлялась. Он же с совершенно невозмутимым видом продолжал:
