Вскоре после того, как Мингвок поделился со мной странной историей о Снежке, отец сообщил, что китайцам придется незамедлительно покинуть Этидзэн. Вид у него был мрачный. Мне же показалось, будто из меня вынули все нутро, оставив пустую оболочку, похожую на призрачные желтые скорлупки, которые бросают на стволах деревьев повзрослевшие цикады.
– Боюсь, Государственный совет собирается объявить Китаю войну, – тихо промолвил отец. – Если господин Цзё к тому времени все еще будет находиться здесь, я обязан взять его под стражу.
Мысль о столь позорном обращении с другом оскорбляла отца до глубины души. Но если он предупредит китайцев о грядущих намерениях двора, то станет предателем. Положение, в котором внезапно оказался отец, привело меня в ужас.
– Я послал господину Цзё стихотворение о славном возвращении в родную деревню после трудного военного похода, – продолжал отец. – Надеюсь, он поймет.
И действительно, в ответ пришло стихотворение, а также письмо, в котором говорилось, что делегация немедленно начинает готовиться к отбытию.
В честь отъезда китайцев отец устроил праздник на природе. В нем приняли участие все члены делегации господина Цзё, несколько потерпевших кораблекрушение купцов, наша семья и два этидзэнских чиновника с семействами. За приготовлением трех дюжин лаковых коробочек с едой надзирала мачеха.
Мы взяли с собой письменные принадлежности. Отец и господин Цзё собирались сочинить длинные прощальные элегии официального характера [47]. Мы же с Мингвоком хотели отделиться от остальных, чтобы порисовать. В качестве прощального подарка друг преподнес мне фарфоровую подставку для влажных кистей в виде пяти горных вершин и тушечницу фиолетового цвета, подаренную ему его учителем перед отъездом из Китая. Он выразил надежду, что, сочиняя рассказы о Гэндзи, я буду вспоминать о своем китайском друге.
– К тому же мне очень нравится этот цвет – глубокий
Я опять осталась одна, и только Гэндзи мог разделить мои страдания. Еще до приезда в Этидзэн я лелеяла мысль написать рассказ о принце в изгнании. В ту пору я размышляла о судьбе бедного Корэтики, которого Митинага выслал на побережье Сумы; у меня мелькнула мысль использовать роман Гэндзи с Повелительницей Ночи Туманной Луны, чтобы связать два эпизода. И теперь, после отъезда Мингвока, я снова погрузилась в горести Гэндзи.
Я перечитала давние черновики. Описание дворцовых козней, приведших к изгнанию Блистательного принца, выглядело правдоподобно. В то время, когда я писала эту часть, мы все были поглощены разнообразными событиями – смертями, скандалами, обвинениями и проклятиями. Выслушивая отчеты отца, я решила, что смогу убедительно изобразить непредсказуемое развитие дворцовых интриг. Живописать печальное расставание Гэндзи со всеми дамами, которых он любил в столице, тоже не составило труда. Но как только я водворила героя в Суму, начались заминки. Изображение дальнейших событий меня не удовлетворяло. Я не имела ни малейшего понятия о том, чтó описывала, пока не попала в Этидзэн. Гэндзи в изгнании был лишь тенью того, что я вычитала у Бо Цзюй-и, – бледным отражением китайского представления о поэте-затворнике. Тогда я ничего не знала об изгнании. Писать о том, чего не ведаешь, – всегда ошибка.
Самое худшее в изгнании – это очутиться там, где не с кем поделиться мыслями. После отъезда китайцев ничто не могло скрасить унылые дни. Деревенская жизнь теперь виделась не очаровательной, а безотрадной. Когда к отцу прибыли гонцы из Мияко, я без смущения задержала их, чтобы выпытать новости о самых обыкновенных столичных событиях. Знают ли они большую плакучую вишню у реки на дороге Нидзё? Как она цвела минувшей весной? Я цеплялась за каждое слово, хотя, доведись мне выслушивать этих олухов дома, я бы лишь недовольно морщилась. Вдруг меня осенило: именно так должен чувствовать себя и Гэндзи!
Теперь, описывая отчаяние героя в Суме, я понимала его.
Когда мы только приехали в Этидзэн, отец приказал полностью обновить резиденцию, высадить растения и выкопать глубокий садовый ручей. Он восхищался затейливыми строениями, крытыми соломой, и настоял на том, чтобы все изгороди сохранили в первоначальном виде. Тогда новизна обстановки казалась нам прелестной. Я часто думала, что этот дом служил бы приятным местом уединения, находись он всего в нескольких часах езды от столицы. Сейчас, на второй год, сад стал наконец обретать новый облик, но чем лучше приживались посадки, тем сильнее я хандрила. Мне приживаться в Этидзэне не хотелось.
