К нам ежедневно устремлялся поток местных жителей, приходивших поработать над затеями отца, предложить какие‑нибудь лакомства, а иногда и просто поглазеть. Местные отличались странными привычками. Однажды, когда я любовалась цветущими деревьями, садовникам принесли еду, приготовленную нашей кухаркой. Хотя я понимала, что мне следует отвести глаза, пока они поглощают пищу, это зрелище заворожило меня. Сначала люди взяли миски с рисом и поднесли к лицам. А когда снова поставили их на стол, миски были пусты. Затем то же самое проделали с блюдами из приправленных овощей. Даже не знаю, можно ли назвать столь странные действия приемом пищи.
Мне подумалось, что детям такие вещи лучше не видеть.
Однажды ночью внезапно поднялся ветер, а затем разыгралась буря демонической мощи. Всю ночь небо сотрясал гром, а в двери колотили тяжелые капли дождя, словно воины, посланные повелителем морских драконов. Измученная видениями кораблей, которые швыряет по огромным волнам, я не сомкнула глаз. С тех пор, как Мингвок рассказал мне, как советовал поступать поэт Ван Лици в случае, если проснешься среди ночи («Пробудившись, сразу же вставайте, – говорил поэт. – Вдохновение необходимо ловить в тот миг, когда дух чист и бодр»), я держала у кровати масляный светильник.
Светильник я зажгла, но вот дух мой едва ли был бодр. А сквозняки, проникавшие сквозь щели в стенах, погасили пламя прежде, чем я успела что‑либо написать.
В четвертом месяце в доме появился гонец, которого я раньше не видела. У него был пакет, адресованный лично мне. Отец подозрительно покосился на меня. Доселе он воздерживался от замечаний по поводу моей скудной переписки с Нобутакой и никогда не упоминал о Мингвоке. Мы с отцом безо всяких слов понимали, что в конце концов я выйду замуж за Нобутаку, а все, что случилось в Этидзэне, – это лишь сон наяву: пусть и правдоподобный, но, в сущности, бесплотный. С тех пор, как китайцы уехали, отец тоже затосковал.
В отличие от придворных гонцов из столицы, этот посланец не стал задерживаться и отказался от предложения заночевать у нас. Он лишь взял немного пищи и воды и уехал, сославшись на еще одно поручение в городе. Под вечер отец позвал меня к себе в кабинет. Нераспечатанный тонкий сверток лежал на низком столике, служившем ему письменным столом.
– Ты ведь понимаешь, Фудзи, – мягко сказал отец, – они лишь гости в чужой стране.
Я кивнула, внезапно почувствовав себя виноватой, опустила голову, и волосы упали мне на лицо, скрывая слезы. Отец был единственным, кто мог хоть что‑то понять, но именно ему я и не могла открыться. При мысли о том, какая я себялюбивая и непочтительная дочь, меня захлестнула волна раскаяния. Если бы я могла судить о своих поступках беспристрастно, чудовищность собственных прегрешений потрясла бы меня. Но даже теперь, когда меня терзали угрызения совести, у меня мелькнуло ощущение, что отец все понимает. Он никогда не сказал бы этого вслух, но молчание и отсутствие упреков в ту самую минуту, когда он имел полное право негодовать, говорили сами за себя.
Сгущались сумерки; из леса донесся резкий крик первой летней кукушки. Он пробуждал щемящие воспоминания.
– Через несколько дней празднество Камо, – сказал отец. – Пожалуй, в конечном счете было ошибкой тащить тебя в эту глушь. Мне очень не хотелось разлучаться с тобой, Фудзи, но теперь я боюсь, что поступил как себялюбец.
Я громко всхлипнула.
Отец откашлялся.
– Возможно, стоит подумать о том, чтобы в этом году отправить тебя домой, – предложил он. – Но не обязательно принимать решение прямо сейчас, – добавил отец, когда я подавила рыдание.
Сколько причин для слез! Голова у меня шла кругом. Стыд, печаль, чувство одиночества, опасения относительно предстоящего замужества смешивались с радостью, вызываемой мыслью о том, что я снова увижу столицу. Закрыв лицо тонким шелковым белым рукавом, я окончательно разрыдалась. Все это время отец молчал и, как я подозреваю, сам оплакивал утрату великой дружбы с господином Цзё, воспользовавшись моими слезами.
Пока мы сидели в кабинете, тени постепенно удлинялись, и в конце концов стало совсем темно. Слуга, слыша наши голоса, не осмеливался войти, чтобы зажечь масляные светильники. Я не видела лица отца, а он – моего. По крайней мере, сумрак помог мне сохранить остатки достоинства. Когда на небо выплыл тонкий молодой месяц, я нерешительно поднялась.
– Не забудь письмо, – подал голос отец.
Вернувшись к себе, я зажгла фонарь и осмотрела послание. Оно было завернуто в шершавую темную бумагу, на которой значился обратный адрес: место под названием Цуноками. Я сняла грубую обертку и обнаружила внутри листок гладкой прочной бумаги из луба бумажного дерева, на котором знакомым почерком Мингвока было выведено следующее пятистишие:
