В детстве я наблюдала, как матушка вынимает из сундуков легкие летние шелковые платья и готовит горшочки с крахмалом, чтобы придать подолам жесткость, – традиционное занятие во время затяжных дождей. Родичи уделяли большое внимание модным расцветкам и к началу каждого сезона обеспечивали матушку огромным гардеробом. Многослойные зимние одеяния из мягкого набивного шелка шились на подкладке и набивались шелковым очёсом. Матушка с превеликим удовольствием составляла ароматические смеси, которыми придавала нарядам благоухание. Со сменой сезона она убирала утепленные платья и приступала к шитью легких летних одежд. В отличие от мягких и теплых зимних тканей, летние сильно крахмалили, чтобы они не прилипали к коже. Летние матушкины платья были гладкими и прохладными на ощупь, и она любила каждый год освежать гардероб. А по осени всегда раздавала ношеную летнюю одежду служанкам. Разумеется, обновлять перед каждой зимой теплые платья было бы слишком расточительно.
– С теплой одеждой все иначе, – говорила мне матушка. – Хочется, чтобы она была мягкой, а чем дольше ее носишь, тем мягче она становится. Кроме того, ее не крахмалят, а значит, ткань не так быстро изнашивается. И потому к зимним нарядам привыкаешь. Когда видишь, как осенью из сундука достают что‑нибудь особенно любимое, словно вновь встречаешься со старым другом.
Также матушка наставляла меня, что для зимних платьев следует выбирать более строгие цветовые сочетания, чтобы не надоедали. Но при этом летние одеяния, не имевшие теплой подкладки, выглядели гораздо привлекательнее. Один год (по-моему, мне было тогда лет семь) матушка носила наряд из пяти слоев, сочетание оттенков которых, по ее словам, называлось «цветущий ирис». Верхнее платье глубокого сине-зеленого цвета надевалось поверх бледно-зеленого, бледно-зеленое – поверх белого, белое – поверх темно-розового, и, наконец, последний слой был светло-розовым. К комплекту прилагалась белая нательная рубашка. Мне позволили помочь подогнуть накрахмаленный подол. Мне казалось, что это самое прекрасное сочетание цветов на свете, и в конце лета я упросила матушку подарить одеяние мне, а потом годами играла, облачаясь в него. Едва ли, повзрослев, я хоть раз надела его, ибо к той поре ткань совсем истрепалась.
Почему же нескончаемые дожди наводили такую тоску, если навеваемые ими воспоминания были приятны? Должно быть, предаваться воспоминаниям вообще невесело, решила я. Всплывающие в памяти вещи минули навсегда. В Этидзэне мне даже в голову не приходило возиться с крахмалом. Дожди повергали в такое уныние, что иногда вообще не хотелось утруждать себя одеванием. Бывало, я целыми днями сидела в своей комнате, завернувшись в старую китайскую куртку, оставленную Мингвоком.
На протяжении пятого месяца среди ненастья порой выдавался ясный солнечный денек. В один из таких дней наша семья отправилась в город, чтобы принять участие в поэтическом турнире, который предваряло состязание на самое длинное корневище аира. Отца, как официального представителя императора, пригласили в судьи. Провинциальное подражание столичным традициям оказало на меня угнетающее впечатление. Один вид ухмыляющихся селян с их самодовольными физиономиями, убежденных, что они одеты по последней моде, заставлял меня презрительно морщиться. Я пожалела, что не осталась дома. Мачеха же, напротив, любила мероприятия, на которых она, знатная дама из Мияко, могла царить над окружающими. Правда, ее не было видно из-за ширм, но она прилагала немало усилий (даже послала за тканями домой), чтобы произвести внушительное впечатление, для чего выставляла наружу подолы, дабы местные жители получили должное понятие о ее утонченности.
Несколько дней спустя погода снова прояснилась. Издалека донеслись едва слышное пение под аккомпанемент флейт и барабанов и странный мягкий ритмичный треск. Дети с шумом устремились на звуки, намереваясь выяснить, что происходит, и поскольку мне было скучно, я решила составить им компанию. Двое местных слуг вызвались отвести нас на рисовые поля, где крестьяне проводили церемонию, приуроченную к посадке риса. На полях по колено в воде стояли около двух десятков юных девушек в белых одеждах и широкополых соломенных шляпах. Казалось, девушки танцуют, но на самом деле они с нарочитой медлительностью втыкали в грязную жижу ярко-зеленые рисовые проростки. Их движения подчинялись однообразной мелодии, которую исполняли мужчины, игравшие на тонкоголосых флейтах, ручных и больших барабанах, колокольчиках и деревянных трещотках.
Наш слуга сообщил, что среди девушек, сажающих рис, есть и Кадзу, дочь деревенского старосты, которая работает у нас в доме. Мне подумалось, что именно с ней развлекается Нобунори, хотя я редко ее замечала и не могла с уверенностью узнать среди других деревенских девиц. Молодые женщины, танцевавшие в грязи, были на удивление изящны. Они напомнили мне снежных цапель, бродивших по мелководью Камо у нас дома.
