Повесть о Мурасаки полностью

Он написал это в дороге; давно ли, задумалась я, и где он теперь, все еще в Японии или уже пустился в опасное морское путешествие к берегам родины? Вспомнив грозу, которая заставила меня провести бессонную ночь, я заплакала. Хорошо, что у меня не было возможности ответить. Что я могла сказать Мингвоку?

На склонах этидзэнских гор расцвел чубушник, как цвел он нынче и в столице. Особенно мне вспоминался участок дороги к святилищу Камо, окаймленный пышными кустами. Хотя цветы у чубушника не слишком изящные, они радуют глаз, белея на фоне темно-зеленой листвы, и сочетание этих двух оттенков в преддверии знойной поры выглядит очень свежим. Впрочем, возможно, великолепная этидзэнская весна пресытила мое зрение: отчего‑то в сельской местности любимое прежде растение не казалось мне таким уж привлекательным. Я даже засомневалась в правильности определения и сорвала веточку, чтобы понюхать цветы и проверить, не полый ли у них стебель, как у похожего растения, у но хана [48].

Когда зацвел чубушник, я поняла, что скоро начнутся затяжные ливни. В это время года моя мать часто впадала в хандру, и я опасалась, что предрасположена к тому же недугу. Даже в Мияко нескончаемый дождь – однообразное си‑то, си‑то, си‑то день за днем – наводил на меня тоску. Задавшись вопросом, упомянуты ли в моем китайском календаре затяжные дожди, я проверила записи, и самое близкое по смыслу, что мне попалось, было последнее двухнеделье весны под названием «Злаковый дождь», вероятно означавшим, что китайцы, как и мы, в эту пору сажают рис. Впрочем, я уже не принимала на веру общепринятые представления о Китае. Мингвок поведал, что там, откуда он родом, рис вообще не выращивают, а возделывают пшеницу, просо и ячмень. Рис ему нравился, но об остальных блюдах, которые едят в наших краях, он отзывался довольно резко. Когда ему подали блюдо из тушеных овощей, Мингвок сострил: «Превосходное угощение… для моей лошади».

«Злаковый дождь» включал в себя три пятидневки: первая именовалась «Появляются плавучие травы», вторая – «Голуби расправляют крылья», третья – «На бумажное дерево садится феникс». Каждая фраза китайского календаря словно говорила о Мингвоке. Мне вспомнилось, как ему нравилось изображение феникса в облаках. Однажды он подарил мне отрез парчи с этим узором, и впоследствии феникс в облаках всегда вызывал у меня в памяти образ Мингвока.

Я продолжила искать упоминания о китайских дождях. Лето в моем календаре, начиная с четвертого месяца, изобиловало «сырыми» образами. Сперва шла пятидневка под названием «Поют квакши», после нее – «Вылезают дождевые черви», а затем – «Цветут огурцы». И лягушки, и дождевые черви, и огурцы имеют влажную природу, но угнетающих затяжных дождей в Китае, по-видимому, не случалось. «Великие дожди» у них появлялись только в конце лета. У меня вырвался вздох: вот бы Мингвок был здесь! Тогда я спросила бы у него, страдают ли китайцы от хандры, как мы, японцы.

Стояло раннее лето, но небосвод в Этидзэне по-прежнему был безоблачным. Смела ли я надеяться, что дожди в Этидзэне окажутся не столь унылыми, как в Мияко? В воздухе витал слабый запах гари, чуть едкий, но не противный. Я было подумала, что это дым костров, в которых рыбаки жгут водоросли, чтобы добыть соль, но отец объяснил, что в горных хижинах за домом тлеет в очагах хворост. Я решила как‑нибудь попробовать добавить в сладкие ароматы моих благовонных смесей нотку горечи, чтобы придать им пикантность.

Разумеется, дожди все‑таки зарядили – и вколотили опавшие цветы чубушника в грязную землю, совсем как в Мияко. Однако в Этидзэне мне было намного хуже. С чего я только вообразила обратное? Дома я могла бы послушать с подругами музыку, провести день в храме с Розой Керрией или просто послать кому‑нибудь стихотворение, зная, что ответ придет уже завтра, а не через несколько недель.