Ветры осени, печальнейшей поры, срывали с деревьев оставшиеся листья. Дни были унылыми, а ночи беспокойными. Мое пребывание в Этидзэне близилось к концу. Лежа без сна, я прислушивалась к крику маленькой ночной совы, а сквозь голые ветви лился холодный лунный свет – древний образ осенней тоски.
Мы поехали дорогой, которая пролегала через гору Каэруяма [49]. Сколь часто совершала я это путешествие в своем воображении! Увиденное в пути вдохновляло меня, и стихи лились рекой, но я проводила строгий отбор и в конце каждого дня записывала только одно пятистишие. Тропы были затянуты гигантскими паутинами. В одном месте несколько десятков пауков соединили свои сети в одну.
В местечке под названием Ёбисака, где наши голоса эхом разносились по перевалу, каменистая дорога стала круче, и работники с большим трудом тащили носилки, в которых я ехала. Я чувствовала, с какой силой шесты врезаются людям в плечи, и при каждом неверном шаге боялась, что сейчас мы все полетим в глубокое ущелье. Внезапно с деревьев спустилась стая верещащих обезьян. Казалось, они кричали нам: «Эй вы, путники!» И мне тоже захотелось крикнуть им в ответ: «Эй вы, обезьяны!» Их шутовские ужимки и чванливый вид заставили меня позабыть свои страхи.
На озере Оми мы погрузились в лодку, чтобы добраться до Оцу. На сей раз мы держались восточного берега, и плавание прошло лучше, чем я ожидала. Над озером виднелась белая снежная шапка горы Ибуки. «Не такая уж она впечатляющая, особенно после снегов, которые я видела в Этидзэне», – подумалось мне.
С каждым днем Этидзэн оставался все дальше позади, и меня преследовали мысли о том, что чувствовал Мингвок, проделывая тот же путь. Под вечер мы проплывали мимо Идзо, и с берега до меня донеслись зловещие крики журавлей. Естественно, у меня не было возможности написать Мингвоку, иначе я послала бы ему это пятистишие:
Я осознала, что, когда мы наконец достигнем Мияко, у меня начнется новая жизнь и Мингвока придется выбросить из головы. В этом путешествии я могла в последний раз беспрепятственно ворошить память. Я представила себе маленькую лаковую шкатулку, инкрустированную серебряными и золотыми узорами в виде змеистых волн с вкраплениями журавликов. В эту воображаемую шкатулку я убрала все воспоминания о Мингвоке и спрятала ее в потайном уголке своего сердца.
Я приказала сделать остановку и заночевать в Исияме, поскольку, когда мы высадились в Оцу, уже стемнело. Мне подумалось, что не стоит торопиться только ради того, чтобы прибыть в столицу глубокой ночью. Кроме того, я хотела совершить поминальную службу по тетушке в храме, куда она часто удалялась в тяжелые времена. Остаток ночи я перебирала четки и слушала пение монахов. На рассвете зевающие священнослужители разошлись по кельям, а я забрела на пустырь рядом со зданием, где хранились сутры. Там уже сновали паломники. На земле лежала старая ступа, рухнувшая на бок, и люди перешагивали через развалины, как через обычные камни.
В тот же день мы добрались до усадьбы моей бабушки. Я наконец была дома, в Мияко.
Мне пришлось заново привыкать к ритму городской жизни. Когда мы впервые очутились в Этидзэне, неторопливость тамошнего люда выводила меня из терпения. Жизнь в сельской глуши текла невыносимо медленно. Затем, незаметно для себя, я, вероятно, отвыкла от спешки, поскольку теперь обнаружила, что кипучая жизнь столицы меня утомляет.
В отцовской резиденции никого, кроме сторожа, не было. Я бы в любом случае не захотела оставаться там одна. Бабушкин дом, где прошла бо́льшая часть моего детства, был мне куда милее. Со временем я должна была унаследовать эту старинную усадьбу, но еще не решила, поселюсь ли там [50]. Все зависело от того, как устроится дело с Нобутакой. Дом много лет вела моя двоюродная сестра, заботившаяся о бабушке. Я подозревала, что мой приезд может вызвать смешанные чувства, поэтому заверила сестрицу, что если останусь, то хотела бы, чтобы ее семья тоже продолжала здесь жить. Я довольно хорошо себя изучила и понимала, что долгое пребывание в одиночестве лишь усугубит мою нездоровую склонность к уединению.
Сестрицыны дети были отменно вышколены и ничуть не досаждали мне, но, к собственному удивлению, я скучала по своим шумным сводным братьям.
