– Через несколько лет, когда деревца подрастут, начнем разводить шелкопрядов. Устроим собственную маленькую шелковичную плантацию. Те, кто живет в главном доме, уже завидуют. Узнав про тутовые деревья, они потребовали поделиться шелкопрядами.
Мне бы хотелось, чтобы Нобутака не упоминал о главном доме, но, поскольку влияния на чувства других его женщин у меня не было, я решила не тревожиться на сей счет. Когда‑нибудь я предложу им пасти своих шелкопрядов на этих деревьях.
Было очевидно, что Нобутаку прямо‑таки распирает от гордости за сад. И вполне оправданно, ибо пейзаж был прекрасен. Интересно, знает ли жених, что мне известно, кому все это предназначается?
– Не зайти ли нам в павильон? – спросил мой спутник, протягивая мне руку, чтобы я не упала, спускаясь с мостика.
– Сад восхитителен, – заметила я.
– Погоди, ты еще увидишь его весной! – посулил Нобутака и стал рассказывать о своем намерении по весне превратить островок в настоящую живописную картину.
Я предположила, что он намекает на свое желание к тому времени водворить меня здесь.
– С нетерпением ожидаю этого, – отвечала я. И таким образом намекнула, что согласна.
Мы прошли к краю сада у калитки, где я входила, и оказались в крытой галерее, ведущей к павильону для рыбной ловли. Слуга, который следовал за нами, бережно поставил наши садовые башмаки на плоский камень, положенный тут именно для этого. На полированном деревянном полу галереи я расправила свои длинные шаровары, которые на улице были подвернуты, и попыталась вставить гребень в волосы, но он опять выскользнул.
Павильон, построенный на сваях прямо над водами пруда и полностью открытый, был устлан циновками, на которых стояла низкая ширма. Нобутака принес сюда картины и свитки, подаренные ему недавно на выздоровление.
– Вот интересная вещица, – заметил он, снимая линялую обертку со старинной деревянной шкатулки пепельного цвета, доставая оттуда свиток и разворачивая его передо мной. Я увидела гротескное изображение одержимой. За ней стоял молодой священнослужитель, пытающийся обуздать злого духа – очевидно, бывшую супругу мужа одержимой, преображенную ревностью в демона. Рядом сидел сам муж, твердивший сутру. Нобутака поинтересовался, что я об этом думаю. У меня в голове сложилось пятистишие, я попросила бумагу, кисть и написала:
На ветру шелестели кленовые листья; резвящиеся в пруду утки-мандаринки, вынырнув на поверхность, стряхивали с крыльев капли. Прочитав мое пятистишие, Нобутака уставился на эту сцену.
– Ты настойчиво испытываешь меня, – заметил он. Затем взял кисть и написал:
Я прочла эти строки и внезапно осознала их ошеломляющую правдивость. Мое сопротивление этому мужчине было порождено не столько его проступками, сколько моим упрямством. Уязвленная, я не заметила, что Нобутака явно ждет моего ответа. Неловкое молчание пришлось нарушить ему самому.
– Вообще‑то ты совершенно права. – Он улыбнулся. – Я уверен, что больше всего трудностей нам создают демоны внутри нас, с которыми мы не боремся. – Затем Нобутака осторожно спросил: – Как думаешь, твоему Блистательному Гэндзи понравился бы этот сад?
Тогда я поняла, что мое мнение немаловажно для него, и удивилась, почему мне потребовалось столько времени, чтобы уразуметь это. По натуре он весьма отличался от меня, тут не поспоришь: Нобутака был намного беспечнее, его не окружали печальные тени, которые всегда тяготили меня. Но разве это плохо?
Понравился бы Гэндзи сад? Очевидно, замышляя его, Нобутака держал в уме моего героя. Занятно.
Я повернулась к нему и сказала:
– Когда‑нибудь Гэндзи построит собственный дом где‑нибудь на Шестой линии. И к каждому времени года будет разбивать новый сад. Возможно, ты не откажешься помочь мне с планировкой?
Нобутака в знак согласия прикрыл глаза. По-моему, просьба обрадовала его.
Тем же вечером, вернувшись в бабушкин дом, я получила от него стихотворение. Он использовал образы из моих пятистиший, написанных в этом году, и вышло довольно удачно:
