Я переехала в дом на Шестой линии вскоре после Праздника девятого дня, отмечавшегося в девятом месяце. Нашу свадебную церемонию отличала крайняя простота: три лаковые чарки с саке, из которых мы отпили по три глотка. Учитывая обстоятельства, а также возраст жениха и невесты, пышное пиршество для родных едва ли было уместно. Нобутака все же отправил к бабушке в дом обязательные свадебные рисовые лепешки, а через несколько дней устроил для своих друзей поэтический вечер. Было написано много стихотворений (ныне все они утрачены) и выпито немало саке.
Люди часто отмечали, как необычен особняк на Шестой линии: скорее сад, чем здание. Главный покой имел традиционный вид: просторное помещение в центре, окруженное спальнями, выходящими на галерею. У меня было мало ширм и штор, ибо мне нравилось ощущение большого открытого пространства, не поделенного на ячейки. К восточной и западной сторонам главного здания, как водится, примыкали два крытых перехода, однако павильоны, к которым они вели, были совсем небольшие. Восточный служил мне кабинетом, в западном располагались личные покои Нобутаки, хотя, не питая склонности к одиночеству, он редко ими пользовался.
Если в главном здании я предпочитала не загромождать открытое пространство, то кабинет, где шла работа над «Гэндзи», был тесен и битком набит всевозможными вещицами, которые копились у меня на протяжении многих лет.
– Они вдохновляют самыми разными способами, – помнится, объяснила я подруге, которая принялась расспрашивать меня о валявшихся повсюду маленьких коробочках, лаковых безделушках, засушенных цветах и ветках необычной формы. К полке пристал хрупкий золотистый панцирь цикады, который я сняла со свеса крыши осенью. Разглядывая затейливые узоры на шершавой оболочке, разрыв на спинке, из которого, словно из китайской куртки, выскользнуло насекомое, я поражалась хрупкости и вместе с тем прочности этих живых существ. Входить в кабинет без особого приглашения не дозволялось никому, даже Нобутаке.
Усадьба была обнесена землебитной оградой: скромной, хоть и с довольно необычным узором. В конечном счете из всей усадьбы после пожара уцелеют только отдельные участки этой стены. Главные въездные ворота – из кипарисового дерева, неокрашенные, с петлями из темной бронзы – располагались с западной стороны. Они вели на посыпанный галькой и пройденный граблями двор. Справа находился каретный сарай. Из него, пройдя по гальке, вы миновали внутренние ворота, образованные разрывом между двумя крытыми переходами: правый вел к павильону для рыбной ловли на западном берегу садового пруда, левый – в западный флигель.
Предполагалось, что гости будут добираться до главной лестницы по извилистой дорожке, проходящей по саду, но они редко ею пользовались. Большинство предпочитало входить через западный флигель. Поскольку Нобутака не стремился к уединению в личных покоях, его флигель, по существу, служил входом в дом.
Три четверти пространства усадьбы занимал сад. В дальнем его конце, у южной стены, на небольшом рукотворном холме находилась тутовая роща. Шелковица растет быстро, и эти деревья посадили совсем молодыми. Сосны же, когда их с большим трудом привезли из гор, были уже взрослыми. Болезненную пересадку пережила примерно половина (мне говорили, что это неплохой показатель). Сосны были наиболее ценными из всех растений в саду.
Перед холмом с тутовой рощицей располагался пруд с небольшим островком посередине; со стороны дома туда можно было попасть по круглому мостику, а со стороны рощицы – по дорожке из торчащих над водой камней. Для ребенка переход по камням превращался в настоящее приключение, ведь можно было легко поскользнуться и шлепнуться в неглубокий пруд. Поэтому детям не разрешалось ходить по переправе без нянюшки, которая держала их за руку. Если малыши жаловались, слуги говорили им, что это волшебный плавучий мост и, если плохо себя вести, он растает, и все утонут. Детей бессовестно обманывали, однако ложь была весьма действенна. Летом я собирала в саду букеты из диких гвоздик, а осенью мне особенно нравились крупные синие бутоны колокольчиков.
Моим излюбленным местом был павильон для рыбной ловли. Это лишенное стен строение возвышалось над западной оконечностью пруда. Возможно, китайцы, придумавшие подобные беседки, и в самом деле удили оттуда рыбу, мы же ловили ее только взглядами. Летом здесь было прохладнее, чем в доме, хотя в разгар жары вода зеленела и начинала отдавать водорослями. Черепахи вылезали греться на камни, а карпы лениво подплывали к руке. В павильоне можно было сидеть в любое время года, даже зимой, если захватить с собой жаровню с древесным углем.
