Я любила устроиться на южной лестнице главного дома, справа от которой росла сакура, а слева – камелии, и взгляд мой, миновав купу сливовых деревьев и большую иву на берегу пруда, терялся в тутовой роще, которая казалась очень далекой. Поскольку деревья скрывали стену, ограждающую сад сзади, чудилось, будто расстилающийся передо мной вид бесконечен. Ручей, вырытый по приказу Нобутаки, напоминал очертаниями следы, оставленные ползущим драконом. Там, где русло сужалось и стесненный поток воды грозил выйти из берегов, были навалены камни; там, где ручей снова расширялся и становился спокойнее, пологий берег был засыпан белым песком.
Нобутака не пожалел денег, чтобы убранство восточного флигеля соответствовало моим вкусам. К счастью для него, они у меня простые. Я получила набор мягких тростниковых циновок, отороченных полосатым шелком, на которых спала, сложив их в четыре раза. Еще у меня имелись темно-желтые подушки и желтые же занавеси с пестрыми синими пятнами. Я обнаружила, что, когда пишу, синий цвет помогает сосредоточиться, а желтый дарует вдохновение. У меня также были три переносных экрана со стойками из неокрашенной древесины дзельквы и сменными занавесами для каждого времени года. В начале зимы я повесила бледно-розовый, цвета устричных раковин, занавес, который к низу постепенно приобретал кирпичный оттенок; край экрана я оттенила темно-фиолетовыми лентами.
Из кладовой нашего старого дома я привезла свой письменный столик. Эта прекрасная, пусть и слегка потертая старинная вещь некогда принадлежала моему предку Канэсукэ. Мне не по душе комнаты с совершенно новым, еще никогда не использовавшимся убранством. Сочетать изысканную новую мебель с привычными предметами гораздо удобнее. Прямо под моей комнатой вытекал из садового пруда ручей в виде драконьих следов. Когда холодало, я опускала решетки и с нетерпением ожидала весны, когда можно будет совсем снять их, объединив комнату с садом.
Бо́льшую часть времени я проводила в уютном восточном флигеле, читая или любуясь прудом и камнями в саду. Когда Нобутака приезжал в гости, я переходила в северный покой, где на большом чернолаковом возвышении, завешенном пологом, находилось наше ложе. Нобутака повесил в одном его конце рог носорога для защиты от недугов, а в другом зеркала, чтобы отпугивать злых духов. Он был весьма внимателен ко всему, что касалось здоровья. Учитывая историю его болезни, я с пониманием относилась к этим мерам предосторожности.
Иногда я размышляла о перемене, происшедшей в моей жизни. Теперь, когда брак, которого я так долго страшилась, состоялся, в утонченной, приятной обстановке семейной усадьбы я, как ни странно, чувствовала себя счастливой и умиротворенной. У меня имелись все средства, чтобы продолжать писать, а также понимающий и не слишком требовательный муж. Его только что назначили правителем Ямасиро, и он вполне мог позволить себе содержать роскошные сады.
Правду сказать, из нас получилась несообразная пара. Нобутака был столь же общителен, сколь я – нелюдима. Он искал оживленного веселья, а я – тишины. Он вечно попадал в неловкие положения, потому что был пылок, но, откровенно говоря, не обладал выдающимся умом. И все же мой муж отличался добродушием и щедростью, а потому люди любили его. Мало-помалу стена непонимания, поднявшаяся между нами вследствие разности наших натур, исчезла, уступив место определенному согласию. Хотя порой Нобутака удивлял меня недурным стихотворением, в целом литературным мастерством он похвастать не мог и сам же первый признавал это. Однако «Гэндзи» он ценил. Со временем я поняла, что Нобутака распространял повсюду мои рассказы потому, что гордился ими. Ему и в голову не пришло, что я всерьез просила его хранить рукописи под спудом.
Оглядываясь назад, я вижу противоречивость своих побуждений. После того как Нобутака отправил мне в Этидзэн «Записки у изголовья», я ощутила острую потребность доказать, что, даже обитая в захолустье, способна создать нечто столь же занимательное, как книга Сэй Сёнагон.
В отсутствие Нобутаки – а отсутствовал он бо́льшую часть времени – я нередко ночевала у себя в восточном флигеле. Обычно я просыпалась перед самым рассветом и лежала, прислушиваясь к тихим потрескиваниям, которые издавал дом, постепенно нагреваемый солнцем. Писать я предпочитала ранним утром, когда голова еще была не занята разными домашними хлопотами и светскими обязанностями, к которым приходилось обращаться днем. Служанки знали, что до окончания завтрака меня нельзя беспокоить. Только после этого я покидала мир Гэндзи, подкреплялась рисовой кашей и сладкими плодами, а потом приступала к отправке сообщений, писем и раздаче указаний слугам в соответствии с тем, что собирался делать в этот день Нобутака.
