Мой муж был весьма доволен, когда в десятом месяце его попросили исполнить танец на придворном музыкальном празднестве. Он репетировал в особняке на Шестой линии, а не в главном доме, и я удостоверилась, что Нобутака и впрямь необычайно искусный танцор. Дворец наконец‑то восстановили, и император должен был вернуться туда как раз к танцам Госэти [61], которые проводились в одиннадцатом месяце. Нобутака снова был занят императорским переездом. Он не принимал официального участия в праздничных выступлениях, но ему страшно нравилось присутствовать на репетициях – уверена, отчасти из-за возможности поглазеть на хорошеньких танцовщиц.
Я заметила, что зимой мох в саду особенно красив. В это время года можно в полной мере оценить его глубокий, мерцающий зеленый оттенок, не отвлекаясь на цветы. Хотя мох считается исключительно летним растением, я взяла себе на заметку посадить его в зимнем саду Гэндзи.
Нобутака сообщил, что нескольким танцовщицам Госэти покровительствует сама императрица Тэйси. Во дворец прибыл кое-кто из дам ее свиты, в том числе и Сэй Сёнагон. Как оказалось, женщина, написавшая «Записки у изголовья», славится своим остроумием. Нобутака присоединился к небольшому обществу сановников, которые собирались вокруг Сёнагон, чтобы сплетничать и вспоминать старые добрые времена регентства Мититаки. Муж заявил мне, что писательница совсем не в его вкусе, но ее ум и уверенность в себе напрочь лишают языка женщин помоложе.
Император неоднократно вызывал к себе придворных дам Тэйси, чтобы расспросить их о ее состоянии и о том, как она проводит дни. Было заметно, что государь беспокоится, однако мало что может сделать. Он пытался уговорить свою мать, вдовствующую императрицу, вмешаться и облегчить положение страждущей, ведь Сэнси была единственной, кто имел хоть какое‑то влияние на регента Митинагу.
Тэйси должна была родить через месяц, и меня не оставляли дурные предчувствия. Я задавалась вопросом, отчего меня настолько волнует участь императрицы. Вполне возможно, что у нее все еще сложится хорошо. Вероятно, мои сочувственные опасения объяснялись тем, что на нее, как и на меня, падала могущественная тень Митинаги и это так или иначе должно было повлиять на Тэйси. В отличие от императрицы я была всего лишь ничтожной былинкой, но и былинки, случайно очутившись под ногами, бывают растоптаны.
Нашей маленькой Катако пошел второй год. У пухленькой румяной девочки во рту насчитывалось уже четыре зуба. Я подумала, что весной следующего года надо будет уделить особое внимание пище, укрепляющей зубы, и травам. Как сильно меняются взгляды женщины, когда у нее появляется ребенок! Любая ребячья простуда повергает мать в отчаяние: она страшится, что, если не принять самые решительные меры, кашель непременно перейдет в грудную болезнь. Я бы не перенесла, случись с моим ребенком нечто подобное.
Близились последние дни года. В эту пору у меня почему‑то всегда пробуждались дурные предчувствия. Теперь я уже не считала, что все несчастья года позади, прежде чем он не истечет окончательно. Было странно, что это ощущение упорно преследовало меня даже сейчас, во времена, наполненные покоем и довольством.
На всякий случай я, хоть и не соблюдала поста, прикрепила к платью ивовую дощечку с надписью «Удаление от скверны» и перестала выходить из дома. Тем не менее Нобутака явился ко мне прямо перед завершением года и настоял, чтобы его впустили. Он только что вернулся из дворца, и по мрачному лицу супруга я сразу поняла, что случилось нечто ужасное.
За две ночи до того у императрицы Тэйси начались схватки, и после относительно легких родов на свет появилась девочка. Хотя окружение было разочаровано тем, что это не принц, по крайней мере, императрица выжила, и теперь оставалось лишь дождаться последа. Священнослужители принялись усердно молиться, а Корэтика поспешил заказать службы во всех крупнейших храмах. Однако послед не вышел. К рассвету императрица затихла, и к государю отправили гонца с известием о смерти Тэйси.
Двор погрузился в траур, придворные новогодние торжества были отменены. Нобутака, поддерживая свои связи, нанес ряд положенных визитов, но царящее во дворце уныние наложило отпечаток на всю столичную жизнь. Несчастный император заперся в своих покоях и с того снежного дня, когда состоялись похороны Тэйси, отказывался выходить оттуда. Были найдены стихи, нацарапанные императрицей на клочках бумаги в последние дни жизни и прикрепленные к бумажным лентам на занавесах. Тэйси с ужасом предчувствовала надвигающуюся смерть и писала, что, хотя тело ее «не превратится в облако или дым», она надеется, что император вспомнит ее, любуясь росой на траве. Итидзё истолковал текст как нежелание подвергаться кремации. В каком угнетенном состоянии, должно быть, пребывала императрица! Вряд ли Тэйси, заранее соткавшая для себя столь зловещий саван из стихов, вообще могла выжить. Она лишила семью даже последнего горестного утешения – возможности увидеть струю дыма, поднимающуюся над погребальной равниной.
