Хотя мой супруг не отличался переменчивостью, порой он внезапно впадал в уныние и начинал рассуждать о беспредельной печали, царящей в жизни. Даже постоянные собутыльники Нобутаки плохо знали его с этой стороны.
Когда срок официального траура вышел, отец стал уговаривать меня снять серые одежды и облачиться в более яркие цвета. Он назвал меня упрямицей, заявив, что чувства, которые я вечно держу в узде, подобны медленно влекущейся церемониальной повозке, запряженной волами. И напомнил, сколько лет я упорствовала в своем нежелании выходить за Нобутаку.
– Теперь же ты, видимо, будешь упорствовать в ношении траура, – пожурил меня отец. – Все прочие его жены опять носят разноцветные платья, и будет выглядеть странно, если ты одна останешься в сером. Это отнюдь не только вопрос личных переживаний. Ты должна быть внимательна и ко мнению окружающих.
Разумеется, отец был прав. Поглощенная собственным горем, я не задумывалась о том, как воспримут в главном доме, где уже давно вернулись к обычным одеждам, мой длительный траур, которым я словно подчеркивала поверхностность их чувств в сравнении со своими. И хотя в сердце у меня по-прежнему царил мрак, я отказалась от серых одеяний, как того ожидало общество. Ко мне пришло осознание, что глубокие душевные переживания необходимо скрывать, как и многое другое.
Я подобрала несколько нарядов в желтых, белых и зеленых тонах – это сочетание моя матушка часто носила ранним летом. Она говорила, что оно называется «цветущий каламондин», объясняя, что темно-желтое платье рядом с белым напоминает о золотистых плодах и белых цветах этого цитрусового дерева, которые часто можно увидеть одновременно. Как‑то утром я предстала в этом наряде перед маленькой Катако. Та захлопала в ладоши и пролепетала:
– Какое красивое платье, мамочка!
Наверняка ей надоело вечно видеть меня в сером.
Потянулись однообразные дни. Траур я больше не носила, однако из дому выходила редко. По-прежнему свирепствовала оспа, и было бы безрассудством искушать ее демонов. Однажды меня навестила подруга, госпожа Сайсё, которая получила короткий отпуск по службе. Мне казалось, что она ведет блестящую жизнь, и я ей завидовала. Госпожа Сайсё возражала:
– Это так утомительно.
Она радовалась возможности хоть ненадолго сбежать из дворца. Я не могла удержаться от расспросов о придворной жизни, поскольку с момента смерти мужа пребывала в полном неведении.
Госпожа Сайсё поведала мне о последнем скандале, связанном с кончиной принца Тамэтаки. У него был роман с Идзуми Сикибу – одной из тех дам, что имели репутацию сочинительниц. Принц был известен тем, что пускался в амурные приключения, не считаясь с мнением окружающих. Пускай по ночам улицы кишели демонами, а на каждом углу валялись трупы жертв мора, ничто не мешало ему навещать возлюбленную. При подобном безрассудстве смерть его не должна была явиться неожиданностью, но Сайсё утверждала, что отец Тамэтаки, отрекшийся император, отказывался в это верить.
– Говорят, он умолял: «Просто продолжайте искать. Вы обязательно его где‑нибудь найдете».
Примерно в то же время супруга наследного принца Сэйси, которая весь год тяжело болела, внезапно чудесным образом выздоровела.
– Наконец‑то хорошие новости, – заметила Сайсё. – Однако затем, столь же внезапно, ужасная смерть настигла другую супругу наследного принца, Гэнси: у нее из носа и рта хлынула кровь. Это заставляет задуматься, – мрачно проговорила моя приятельница, – нет ли здесь какой‑нибудь связи.
– Что вы имеете в виду? – спросила я.
– Ну, болтают, что совпадение слишком подозрительное: Сэйси, находившаяся на пороге смерти, внезапно поправилась, и в это же время Гэнси, которая была здорова, сошла в могилу. Налицо все признаки проклятия.
Я кивнула, с содроганием вспомнив слова мужа о том, что дворцовая жизнь с ее ужасными склоками и смертельным соперничеством, несомненно, вызвала бы у меня отвращение. Теперь я начала понимать, почему Сайсё была рада хоть ненадолго вырваться из этой обстановки.
– С моей стороны нехорошо злословить о покойнице, однако до меня доходили странные слухи о Гэнси, – заметила я. – Мне известно, что наследный принц ею тяготился. Мой муж упоминал, что однажды, когда он гостил в их резиденции, Гэнси подняла шторы и появилась в распахнутых одеждах, обнажавших грудь. Наследный принц пришел в замешательство, а все гости уставились в пол. По словам Нобутаки, никто не знал, остаться или уйти.
Сайсё сказала, что эта история вполне правдоподобна и согласуется с тем, что доводилось слышать ей самой. Как‑то раз, когда ученики палаты наук сочиняли во дворце наследного принца китайские стихи, Гэнси начала бросаться в них из-за ширмы мешочками с золотым песком. Молодые люди сочли, что должны притвориться, будто пришли в восторг и борются за мешочки, но на самом деле выходка принцессы показалось им весьма недостойной. Кроме того, Гэнси отпускала громкие замечания насчет их сочинений.
