Мой отец со всей остальной семьей вернулся в Мияко. До конца лета они жили у меня, в доме на Шестой линии. Поскольку отец, мачеха и трое их детей поселились в северном флигеле, а Нобунори – в западном, мы постоянно сталкивались друг с другом, но шумливая оживленность родичей делала жизнь сносной и обеспечивала мне связь с людьми. Если бы не они и моя маленькая дочь, я, вероятно, вообще отреклась бы от мира. Осенью отец перевез семью в свою официальную резиденцию, однако почти ежедневно навещал нас с Катако. Сама я из дому не выходила.
Отец с трудом приспосабливался к жизни в большом городе. Я поддразнивала его, утверждая, будто он похож на Бо Цзюй-и, вернувшегося в Лоян после трех лет службы в провинции. Все, что волновало поэта, – это привезенные им с собой два причудливых садовых камня и ручной журавль. Но отец превзошел меня, процитировав строки из другого стихотворения под названием «Недавно посаженный бамбук»:
По-видимому, это натолкнуло отца на мысль (когда он не сочинял китайские стихи, то обращался к садоводству).
– А не посадить ли сотню стеблей бамбука? – решил он. Любовью к китайской поэзии отец подпитывал свою вновь возродившуюся страсть к садоводству.
Я подхватила:
– А не обзавестись ли в придачу причудливыми камнями и ручным журавлем?
Той осенью вдовствующая императрица Сэнси пышно справляла свое сорокалетие; отец присутствовал на торжестве и преподнес ей в подарок стихотворение. Он подробно описал мне праздник, но сплетен об императоре и императрице, которыми обычно потчевал меня муж, я больше не слыхала и знала только то, что знали все. Когда недавно восстановленный императорский дворец опять сгорел, я думала о том, что Нобутака непременно оказался бы в самой гуще событий; а когда вскоре после этого заболела Сэнси, мне было неоткуда взять подробные ежедневные отчеты о ее состоянии. Она умерла под Новый год. Не осталось никого, кто мог бы сравниться с ней по влиянию на Митинагу. Шептались, будто разрушительные пожары и смерти в императорской семье предвещают век конца Закона Будды [63] и в ближайшие годы нас ждут бедствия похуже.
Одну из моих приятельниц, поступившую на службу к Сёси, стали называть госпожой Сайсё. Однажды туманным весенним вечером, вскоре после ухода вдовствующей императрицы, эта дама прислала мне стихотворение. Официальный траур по мужу еще не закончился, и я по-прежнему предавалась скорби. Сайсё написала:
Ее стихотворение разом избавило меня от жалости к себе. В конце концов, не я одна скорблю. Начав потихоньку выбираться из кокона уныния, я подыскала нужные слова для ответа Сайсё:
Все это время я выходила за ворота лишь для того, чтобы присутствовать на поминальных обрядах по мужу в главном доме. В конце первого года вся семья и многочисленные друзья Нобутаки собрались на ежегодное поминовение. Я заметила на службе его вторую дочь, которая в тяжелом траурном одеянии густого черного цвета выглядела совсем хрупкой. Черные одеяния взрослых детей Нобутаки выделялись на фоне серых одежд остальных, словно тени куликов на пасмурном речном берегу, над которым нависли тучи. Девушка сообщила мне, что нашла пачку бумаг с записями, сделанными как будто рукой ее отца, и спросила, не хочу ли я на них взглянуть. Несомненно, среди этих бумаг были и стихи, адресованные другим женщинам, что вызывало у меня такое отвращение до нашей свадьбы, однако я ответила, что буду признательна за возможность просмотреть заметки. Я была тронута тем, что она предложила их мне, а не кому‑нибудь еще. Сдается мне, дочери моего мужа было столь же больно читать записи отца. Я отправила ей это стихотворение:
Я не могла не заметить, что за год, миновавший после смерти мужа, его семья запустила сады и перестала содержать в порядке огромный дом. Пышно цвела сакура, но у построек уже был несколько обветшалый вид. Вскоре после того, как я вернулась домой, мне принесли красивую ветку цветущей сакуры и стихотворение, написанное дочерью Нобутаки:
