Нобутака ежедневно являлся во дворец. По его словам, обстановка там царила напряженная. В конце концов государь пригласил Сёси навестить его в императорских покоях, чтобы утешить, но она уклонилась от вызова, предпочитая оставаться у себя. Государь не пожелал посещать ее там. Я сочла подобное поведение молодой императрицы скандальным, однако понимала, что Сёси, по-видимому, ощущает неловкость.
Новорожденную принцессу, лишившуюся матери, взяла под свое крыло вдовствующая императрица Сэнси.
Весна прошла под серым покровом траура. В третьем месяце так пышно расцвели персиковые деревья, что я принесла ветки в дом и решила рассадить вокруг всех кукол Катако. Я достала из кладовой собственные игрушки, а Нобутака принес несколько новых, в том числе принцев и принцесс, которых заказал у того же знаменитого кукольника, который делал кукол для государевых отпрысков. Катако была еще слишком мала, чтобы играть с ними, но ее привлекали красочные ткани и красивые лица. Мы разместили кукол на подставках в главном покое.
Под вечер, услышав детский плач и громкие крики няни, я выскочила из кабинета. Выяснилось, что в главный покой забралась кошка, которая стала обнюхивать разложенные перед куклами подношения. Потом она вспрыгнула на одну из подставок, та опрокинулась, упавшие куклы напугали Катако, и девочка разрыдалась. Вбежав в комнату и увидев, что произошло, я подняла кукол и стала поправлять маленькие мисочки и блюдца. Катако, наблюдавшая за мной с колен няни, успокоилась. Мне стало ясно, что моя дочь – очень чувствительный ребенок. Некоторые дети, надо думать, смеялись бы и хлопали от восторга в ладоши.
Погода стояла не по сезону теплая. Я подняла все решетки в доме, открыв вид на сад. В главном покое рядом с куклами стояли в огромных китайских вазах толстые ветви цветущего персика, у входа размещались вазы поменьше с цветущей сакурой. Я ждала мужа, который обещал зайти полюбоваться на кукол. Стемнело, и я велела служанкам зажечь масляные лампы. Парчовые наряды игрушек, на которых мерцали отсветы огня, казались еще красивее, чем при дневном свете, и я предвкушала, какое удовольствие получит Нобутака, увидев изысканную выставку. Он вложил в сооружение усадьбы всю душу и являлся сюда при любой возможности.
Было уже очень поздно, свечи в фонариках почти догорели. Я успела задремать и теперь, вздрогнув, проснулась в полной темноте. Нобутака так и не пришел. Я кликнула заспанную служанку, чтобы она опустила решетки, и вернулась в северный покой, где отдыхали ребенок и няня. На рассвете я отправила посыльного в главный дом выяснить, что задержало Нобутаку. С цветущей сакуры, которой я украсила вход, уже начали опадать лепестки, и я смела их с пола.
Посыльный вернулся около полудня в сопровождении главного слуги Нобутаки.
– С сожалением вынужден сообщить вам, госпожа, – сдавленным голосом объявил тот, – что вчера вечером господин занемог и на рассвете его душа покинула нас. Вы можете присоединиться к другим женам и попытаться вернуть ее обратно.
Я была так потрясена, что не смогла ответить. Слуга поклонился и мягко добавил:
– Нужно поторопиться.
Я кивнула и велела принести дорожное платье, но слуга поднял руку и возразил, что карета уже ждет и придется ехать в чем есть.
Мы прибыли в главный дом в тот самый момент, когда гадальщик, проводивший ритуал возвращения, поднимался на кровлю с одним из платьев Нобутаки. Встав на гребень крыши лицом к северу, мастер гаданий крикнул в направлении тьмы и призраков:
– Фудзивара Нобутака! Вернись!
Этот долгий, протяжный оклик прозвучал во второй, затем в третий раз. Попутно гадальщик заманивал дух платьем, пытаясь заставить его вернуться из своего путешествия на север, во тьму. После третьего оклика мастер церемоний сложил одеяние и бросил перед домом. Один из сыновей Нобутаки бережно подобрал платье и, положив в железную коробку, унес в дом, где покоилось тело. Мы последовали за ним.
Если гадальщик преуспел и душу удалось завлечь обратно в платье, позднее, когда его набросят на Нобутаку, она вернется в тело. Я присоединилась к другим женам и детям, и мы стали ждать. К вечеру сделалось ясно, что дух моего мужа не вернется. Перед нами лежала пустая оболочка.
Моему отцу было позволено сократить свое пребывание в Этидзэне, и в начале того лета он с семьей вернулся в Мияко.
В течение года после смерти мужа я носила строгий траур. И вообще перестала писать. Я не только изгнала из мыслей Гэндзи, но даже не делала заметок в дневнике. Вряд ли за все это время у меня родилось хотя бы одно стихотворение. Предаваясь скорби, я бралась за кисть лишь для того, чтобы переписывать «Лотосовую сутру». Однажды в поисках бумаги я взяла дневник и на оборотных сторонах листов стала переписывать молитвы [62]: то был единственный способ начать искупать грехи многолетней непокорности и себялюбия, который пришел мне в голову.
