Я была совершенно уверена, что после этого больше не услышу о брате подруги.
Первый снежок укрыл сад тонкой белой пеленой. Я выглянула на улицу, и меня осенило, что именно этого впечатления добиваются в летних нарядах, надевая просвечивающее белое платье поверх однотонных шаровар. Я указала на это Катако, но она, разумеется, была еще слишком мала, чтобы разбираться в подобных вещах.
– Разве сад может носить летнее платье зимой? – озадаченно спросила она.
– Нет, это мы летом носим белое, чтобы оно напоминало нам о прохладном снеге, – ответила я.
Но Катако по-прежнему недоумевала, и вдруг я взглянула на мир глазами ребенка, не замечающего подтекстов и оттенков смысла, которыми мы, взрослые, наделяем чувственное восприятие. Мне вспомнился один вечер, когда нам подали блюдо из дикого кабана, раздобытого отцом. За время пребывания в Этидзэне он пристрастился к оленине, мясу кабана и другой дичи, а поскольку в Мияко достать все это было не так‑то просто, отец ликовал, когда ему удавалось разжиться подобным кушаньем. Само собой, за ужином мы называли мясо кабана фазаньим, а оленину утятиной, надеясь скрыть от дочки, что едим четвероногих зверей, но обмануть Катако было невозможно. Девочка с трудом переносила мысль даже о приготовлении рыбы и птицы, не говоря уже о четвероногих существах. Она отодвигала тарелку и упрямо отказывалась проглотить еще хотя бы кусочек. В ту пору ей было года три. Как ни странно, при этом Катако обожала одну из разновидностей мелкой речной рыбы, похоже убедив себя, что это некий водяной овощ.
Наступил Новый год, и среди обычного потока поздравлений, хлынувшего в дом, затесалось и послание брата Тифуру, очевидно по-прежнему вдовевшего. Он осведомлялся, не означает ли смена времен года, что теперь мои ворота открыты. Какая толстокожесть! Я ответила:
Я не питала к этому человеку неприязни и от всей души желала ему найти хорошую жену, но, право же, он проявлял утомительную настойчивость.
У отца снова не было никакой должности при дворе, но, похоже, его это не беспокоило. Он оставался желанным гостем в официальных кругах, пользовался благосклонностью Митинаги, и его постоянно звали на поэтические вечера. Во втором месяце отца пригласили на церемонию по случаю совершеннолетия старшего сына регента, которая проводилась во дворце Бива. Митинага всего год назад купил эту прекрасную старинную усадьбу у пожилой вдовы. Мушмула, росшая в саду, летом на удивление обильно плодоносила. Я знала об этом не понаслышке, ибо часто бывала там в детстве.
Отец вернулся домой, восхищенный великолепием торжества и роскошными дарами, преподнесенными его участникам. Министр двора, совершавший над юношей обряд покрытия главы, получил набор шелковых одеяний, двух лошадей и сокола. Даже простым зрителям, вроде моего отца, были вручены красивые памятные веера.
В тот день прошел обильный весенний снегопад, и мне вспомнилось, что точно такой же снег выпал ровно семь лет назад, когда отец, вернувшись домой после встречи с Митинагой, сообщил новость, которой суждено было изменить нашу жизнь. Тогда я, охваченная страстным желанием сбежать от замужества в Этидзэн, не видела дальше кончика собственного носа, ныне же, подумать только, после множества событий опять обреталась в Мияко, но уже в качестве вдовы, заботящейся лишь о ребенке и поместье.
Я прилагала немало усилий, чтобы за садом был хороший уход. Более других времен года за хлопоты меня вознаграждала весна. Когда сливовые деревья, возвестив о ее приходе, отцвели и покрылись листвой, настал черед сакуры и ирисов. Я велела садовнику срезать все оставшиеся цветки камелии. Они были прекрасны зимой, когда держались на ветвях даже под поздним снегом, но теперь уже устали и заслужили право умереть. Камелии могут совсем побуреть, но будут крепко цепляться за ветки, словно по-прежнему считая себя достойными восхищения. Я указала на это отцу, и он рассмеялся, заметив, что когда‑то знал немолодую придворную кокетку – точь-в‑точь такую же, как эти камелии.
Отец пребывал в прекрасном расположении духа. Младшие его сыновья проявляли гораздо больше усердия в учебе, чем некогда Нобунори, и ежедневно занимались с родителем классической словесностью. Да и моего старшего брата, по мнению родителя, еще рано было списывать со счетов. Пользуясь своими знакомствами при дворе, отец прощупывал почву на предмет какой‑нибудь незначительной должности для человека со столь скудными дарованиями, как у Нобунори. Даже место писаря могло бы дать ему официальное положение. Брат был довольно хорош собой и, держа рот на замке, не производил бы плохого впечатления. Он без труда находил женщин, которые считали его очаровательным, более того, мнил себя поэтом. Полагаю, подобные притязания можно было даже счесть небезосновательными – если судить по умению Нобунори без труда проникать в дамские покои.
