– Отнюдь, – возразил кто‑то (кажется, начальник стражи). – Воспитанная и даровитая особа, которая к тому же недурна собой, едва ли способна удивить. Лично меня куда больше занимают исключительные красавицы, прозябающие в безвестности и нужде.
– Ты о простолюдинках? – осведомился его товарищ с легкой насмешкой в голосе.
– Конечно, нет, – раздраженно ответил начальник стражи. – Непродолжительная интрижка со смазливой служанкой – дело полезное, но я толкую о более возвышенных особах. Вот, скажем, девушка из благородного, но не блестящего семейства, сумевшая приобрести светский лоск и определенное мастерство в музыке и каллиграфии. На ее долю выпали некие испытания: возможно, смерть матери, пошатнувшееся положение отца, или же брат ее – настоящий осел; но сама она подобна прекрасному цветку, таящемуся среди сорняков. Это величайшая редкость, и тем более она интересна.
Молодые люди затаили дыхание – они были заинтригованы.
– И вряд ли такая особа окажется ревнивой или требовательной, – добавил начальник стражи.
– Это хуже всего, – заявил кто‑то. – Ненавижу, когда они допытываются, где ты был, с кем встречался, почему не пришел раньше.
Нобунори не согласился:
– Нет, хуже всего всезнайка, которая считает себя очень умной, уснащает стихи китайскими образами и внушает тебе ощущение собственной ущербности. При первых же признаках того, что девица образованнее меня, я выхожу из игры.
Я не удивилась, услышав подобное от брата, и все же мне было неприятно. Я готова была поспорить, что буду невысокого мнения о любой женщине, которая вступит с ним в связь.
– Нет, хуже всего, когда женщина чересчур чувствительна, – высказался кто‑то еще. – Допустим, сегодня девятый день месяца, и вы рвете на себе волосы, потому что от вас требуют китайского стихотворения по этому случаю. Она лепечет о росе на хризантемах и ожидает, что вы немедленно откликнетесь. В другое время и не в такой спешке вы, вероятно, даже расчувствовались бы, но сейчас невольно мелькает мысль, что хорошо бы ей научиться сдерживать свои поэтические порывы. Ведь они начинают утомлять.
И тут поток жалоб прервал чей‑то пьяный голос:
– А вот мне нравятся женщины, готовые сношаться, как только зашуршишь их занавеской.
Все оглушительно расхохотались и начали стучать по столам. После этого я уже почти ничего не могла расслышать. Вообще мне не по душе сборища, на которых мужчины напиваются до бесчиния, но в тот день я поймала себя на том, что мужские откровения породили в моей душе тоску по прошлому, ведь у меня все романы остались позади.
Ничто так не пробуждает воспоминания о былом, как луна. В четырнадцатый день месяца она величественно выплыла на небо во время прояснения среди затяжных дождей. Я лежала без сна в глубине комнаты, откуда могла любоваться чистым ночным небом, даже не приближаясь к галерее. Луна в преддверии завтрашнего полнолуния продвигалась к западу, и думы мои следовали за ней – туда, где, должно быть, обитал Мингвок. Теперь, говорила я себе, он наверняка женат, но и представить не могла, как могут выглядеть его супруга, дом, дети. Я никогда не видела китаянок. Потом я обратилась мыслями к Этидзэну, воспоминания о котором были почти болезненно горькими.
Заслышав возгласы куликов, перекликающихся друг с другом над рекой, я поняла, что наступает рассвет. Теперь можно было и поспать, но перед этим я подобралась к письменному столику и сложила это пятистишие:
Отец упомянул о том, что один из учеников Гэнсина, священнослужитель по имени Дзякусё, вскоре отправляется в Китай. У меня возникло желание попытаться передать через него весточку Мингвоку. Конечно, было глупо даже мечтать о том, чтобы обременить святого паломника суетными поручениями, но я все равно не удержалась и приготовила письмо. Если не удастся переправить послание за море, я сожгу его, и, быть может, этот дымок в конце концов доберется до снов Мингвока.
Я переписала строку из китайского стихотворения Бо Цзюй-и:
А в одну из бессонных лунных ночей сложила японское пятистишие:
Допуская, что послание может попасться на глаза посторонним, я оставила его без подписи. Пусть думают, что это некая назойливая придворная дама, с которой Мингвок познакомился во время пребывания в варварских краях.
Коль скоро я зашла так далеко, мне не к кому было обратиться за советом, кроме отца. Услыхав мою просьбу, тот с подозрением прищурился, однако велел по крайней мере ознакомить его с содержанием письма. И вздохнул, ведь он и сам вполне мог написать господину Цзё.
