– Мне дерьмово.
Андрей почмокал губами. Уставился, не узнавая, на свои дрожащие руки.
– За пять суток я постарел больше, чем за пятьдесят лет. Приставы обрубили меня. И я сижу, как глухой и немой, в этой клетке. Тут всего один надзиратель, который таскает мне дерьмовую еду.
– О чем идет речь? – нахмурилась юрист.
– За что меня упекли в тюрьму, Элиза? Я… – вдруг он зашарил глазами по полу, пытаясь понять, что он такое и в чем провинился. – Я ведь даже не был в суде. И у меня должны быть защитники, так? И доктор Рама – могу ли я с ним поговорить?
Она впилась глазами в лицо бывшего любовника.
В этой развалюхе и намека нет на Андрея Каминских. Хотя он вовсе не зарос диким старцем, не обрюзг. Просто теперь в обычном для него деловом костюме сидел симулякр Андрея. Кто-то из общества D. Человек раздавленный. И корона в его черепе обрела чисто механическую функцию: для придания серому веществу большей устойчивости к банальным сотрясениям.
– Какая клетка? Какая тюрьма?
Он, тяжело дыша, обвел комнату взглядом: пес, который хочет в туалет, а хозяина все нет.
– Ты сейчас дома, Андрей, – голос Элизы дрогнул. – Ты же под домашним арестом до суда. Я – твой представитель. Ты дома, а это одна из гардеробных в тихом крыле; ее же для тебя переоборудовали. Не узнаешь, что ли?
– А надзиратель?
– Твоя прислуга – Марк. Он тебе четверть века служит. Ты его взял за немоту и паралич лицевого нерва. У тебя же обязаловка: четверть прислуги – с инвалидностью, четверть – жертвы экокатастроф. Ты же сам эту стратегию придумал… Ну, Андрей… Мы вчера с тобой говорили о показаниях. Ты заучил их? Мы выбьем амнистию через три месяца. Ты уйдешь в Олимб к отцу. Тебя там будут выхаживать, и… ты, конечно, вернешься. Обновленный, но прежний!
Слезящимися глазами он следил за ртом Элизы, не в силах вникнуть в чужие слова.
Умоляющая пауза повисла. Он не успел заметить, когда Элиза ушла. Из древесной коры того, что когда-то было опорой, дубом клана Каминских, проступила капля. Одна-другая, потек мутный старческий сок воспоминаний. Плоды сморщились, отпали ветошью…
Андрей все сидел за столом, обхватив себя руками. Постороннему показалось бы, что он медленно угасает, переваривает хронику падения – шекспировский король трагедии.
Но на самом деле он просто задремал, клюя носом.
Пристав согласился уступить место у окошка.
Не по протоколу, конечно, но жалость взяла свое. Что такого? Два конвоира сидели с ним в одном ряду коптера, впереди – пара охранников. Андрея укачивало. Муниципальный коптер старой модели, в щель иллюминатора даже поддувает. Пекло над городом. Обшивка раскалилась, кондиционер не справляется. Сидение казалось чрезмерно жестким. Ремень безопасности больно давил на грудь. Тело бросало в пот. Глаза в транспортной трясучке не могли долго фокусироваться на чем-то одном.
Это твое настоящее тело, Андрей.
Коптер миновал кольцевую дорогу старого города, следуя из имения Каминских до здания суда. Андрей вытянул шею, тягучим взглядом провожал кольцевую. Пальчиком принялся водить по стеклу, тыча в гигантских бумажных слонов.
Элефантиду кинетических скульптур наладил в прошлом веке истинный художник – в отличие от Данилки. Дорога из заезженной бензиновой трассы превратилась в аттракцион для маргиналов и бездельников. В брюхо бумажных слонов забирались субъекты, которых не заботило время, – студенты, богема, бомжи старого типа. Ветер раздувал паруса, лопасти, уловители. Скульптуры шли цепочкой, двигались лишь от ветра, а его с избытком хватало в Петербурге. Медленно, тысячью крохотно семенящих проволочных ножек на «слоновьих стопах» – они шагали, и шагали, и шагали хороводом вокруг города-музея.
Андрей слабо улыбнулся.
Никогда не катался внутри. Босяцкое развлечение. А так теперь заманчиво… Потом его кольнула тревога: поплыли серые массивы низких домишек Васильевского острова, огромные зазеленевшие колонны у античного здания – он все это знал! Просто забыл, как называется. Биржа, галерея, Кадетская линия… Вот коптер пролетел над тем самым музеем. Помнишь вечные статуи и картины, расписные потолки, то окно из простого стекла? А в нем – серая улица. Тревога усиливалась. Тогда еще была Элиза. Мероприятие, вежливые люди, звонкое эхо в анфиладе прямоугольных залов. А потом Андрей дрался. Как во сне. Он был невероятным героем. О таких складывали сказания.
Это было давно?
Это – было?
– Вы в порядке? – пристав коснулся плеча.
Молоденький, в глазах подлинная забота, не каждый день он отправляет в суд таких бедолаг… Подбородок Андрея задрожал против воли.
…Он дрался как герой тогда – но с кем? С каким-то чудовищем. Был издевательский смех. И запах пота – причем от тела, которое потеть не должно. И пахло свиньей. А некрасивая женщина пела под гитару: «Группа крови – на рукаве. Мой порядковый номер – на рукаве…»
«Ты идиот. Как мне тебя найти?» – вспомнил он.
И был ответ: «Ты эту штуку брось, понял?.. И я сам тебя найду…»
Чудовище обзывалось.
Андрея не надо обзывать.
Его надо жалеть и лелеять. К нити его жизни подбирались суровые ножницы – и то были отнюдь не передовые инструменты врачей.