Крепко он держал во рту слово ведьмы, слово для сотрудника порядка. И, может, поэтому остался мальчик едва жив – или ему просто повезло.
Ушел взрослый.
Солнце вставало, лед, сковавший каждую желтую травинку, блестел тонкой синевой. Мальчик лежал навзничь. Рука его разжалась и двинулась, как чужая. Монеты перекатились с ладони на пальцы, а там упали на целый глаз и на вытекший. Десятка как вросла в кровавую глазницу, там и застыла, в леденеющей розочке мяса. И это мальчика устроило, потому что боль вся, как белый луч из черепа, будто уперлась в монету и не выходила.
Боль теперь металась рикошетом – вжик! вжик! – освещала тьму в черепушке, разгоняя смутных троллей, невысказанное и неизвестное, что было всегда меж людьми. Обещалось мальчику, что непременно он при маме окажется и все у нее выяснит или же обойдется без расспросов, тут как пойдет, лишь бы вместе…
Он ждал.
Думал, минули часы, так мучительно было. Но прошло совсем немного времени, как ведьма растрепанная и предупреждала: ждать придется вечность. Ни один автобус, ни одно такси с автостанции в город не проехало, он бы услышал. Но самое страшное, что криворожий за это время вернулся.
Шатающейся походкой, будто изнемог или напиться успел. Встал на колени, припал к животу мальчика, то ухом, то рукой двигал, стал говорить о чем-то своем. Одну монету стряхнул с глаза мальчика (он ей удивился, но не то чтоб сильно), а другую попробовал сковырнуть, да не вышло.
От этой боли мальчик чуть не умер и уже приготовил то ведьмино слово во рту.
Криворожий достал свое зеркало для подглядывания. Стал бросать через него на мальчика взгляды хитрости и любования и мерзко себя тешить.
Потом в его рюкзаке порылся. Листал книгу сказок, что-то его привлекло.
– В «Белоснежке», – завелся он, – зеркало королевы – это средство тотального контроля. Оно мгновенно собирает данные, людей в иерархию красоты выстраивает, местоположение указывает. Зеркало – абсолютный инструмент государственного контроля, направленный на поиск нежелательного элемента… А тут? «Снежная королева». Какая вводная у Андерсена! Тролли подносят зеркало к людям, а те выходят кривые. Тролли несут волшебное зеркало наверх. Там оно корчится и лопается, очевидно, от невозможности надругаться над высшим…
Вдруг криворожий отбросил книгу прочь, заорал от злобы.
– Другое! Другое это! Как и в «Белоснежке», зеркало это отвечает за порядок. С давних времен было оно законом, правдой и объяснением. А когда тролли наверх его потащили (никого не смущает, что они по лестнице в небо идут?!), принялось зеркало упорядочивать. Благодать стала системой. У ангелов возникла иерархия. Тот ниже, этот выше, тот голос Его, а этот на побегушках. Здесь вход в рай, там мытарства – всю эту инфраструктуру и энергетику зеркало троллей стало проявлять… Но не могло оно подниматься выше и выше! Порядок замахнулся на то, что упорядочить нельзя, – на самое-самое. И вот тогда зеркало лопнуло.
Хлопнул в ладоши от радости.
– Дополнительный смысл: тролли страшно хитры! Они же, получается, специально тащили порядок на самый верх! Они знали, что там-то зеркалу конец, никак иначе от порядка не избавиться! А уничтожить надо непременно! Они за хаос, они за тьму, они смутные, они внизу, они вокруг… а моя диссертация…
Заладил криворожий, забормотал, как-то просел…
– Откуда у тебя это в глазах?.. – зашипел он, снова уставившись на неподвижно лежащего голого мальчика. – Бахнуло зеркало и посыпались осколки. Порядок лопнул и хлынул на землю, бесчисленные нормы, правила, монеты. Деньги – мера порядка! У тебя оно в глазу, мать твою… орел! орел!..
И опять он принялся выковыривать эту запекшуюся монету.
Склонился, и было это невыносимо: облик, ритм дыхания, слюнявое бормотание и боль.
Поэтому мальчик нащупал в траве рядом штаны, карман. Больше на слух, чем видя, махнул рукой и всадил криворожему в шею гвоздь той ведьмы. И еще успел подумать, что ведь были у него хорошие родители, были мама и папа, были! Да как же так вышло, что теперь у него только ведьма та да маньяк этот…
В самую артерию попал, как учила ведьма.
Вынул со звуком плевка, захлестало, можно сказать, на всю ивановскую.
Криворожий дернулся, пополз. Недалеко смог. Мальчик рукой пошарил, монеты второй не нашел, вот же тварь такая, помешал сделать как надо! И где она теперь? Сил высматривать не было. Он лежал, оцепенелый, в свободном забытье. Хотелось лишь посмотреть на самого себя в зеркало: есть ли темная, смутная мысль на его лице? Если эти темные сгустки, эти неясности, как у многих взрослых на улицах города, – все, что сродни подземной тьме?
Не приходил никакой сотрудник.
Устав от ожидания, мальчик на карачках, точь-в-точь как до него этот взрослый, пополз к своему убивателю. Пошарил, еле видя: вот пальто, это нужное. Надел. Пахло оно и парфюмом, и густым потом в подмышках…
Буфетчица привокзальная вышла покурить.