Удачно она увидела свежего таксиста Никифорова, спросила: «Чо? Не скучаешь по шахте своей?» А спасатель бывший: «Да манал я ее». А она, разглядывая его крепкую фигуру, как желваки гуляют бойцовые, ежик на макушке, думала, что надо бы с ним мутить. Чего хороший мужик грустит и пропадает? Да еще и машина у него – «митсубиши». Хорошая баба хандру вылечит запросто, скорее надо браться, а то пока он в раздумьях, скоро рванет в большой город…
В отражение кафельной плитки глянула, шапочку-пилотку поправила. А с маникюром что? Бросились в глаза буквы на костяшках: ЖЕНЯ, это после отсидочки, свести бы надо…
Тут буфетчица вспомнила: «Слушай, Никифоров! Видала, как наш Чикатила потащил пацана вон туда. Ты поди глянь, вдруг он и вправду потрошитель какой».
Никифоров, человек решительный, сигарету отбросил и решил проследить, чтоб чего не вышло. Идти по свежим следам было его, в общем-то, профессией.
Мальчика Никифоров нашел недалеко от трупа. Узнать только его не успел, потому что кровищи натекло, а одеждой лишь взрослое черное пальто.
Мальчик же, кое-как увидев наконец обещанного сотрудника, поначалу удивился. Это же тот самый таксист! А потом решил, что так и надо, пусть оно все сходится, какая разница, кто поведет его к матери…
Когда Никифоров с бьющимся от страха и изумления сердцем припал к мальчику, чтоб ощупать, то случайно наступил на отброшенную монетку. Прилипла к подошве, а значит, была она им принята, но лишь одна.
Уже на рефлексах приготовился он к первой помощи – и тогда мальчик произнес слово.
Застыл бывший спасатель, бывший таксист, бывший человек Никифоров.
Потому что слово ведьмы было страшное и настоящее и несло его последнее дыхание на этом свете. И повеление, и просьба, и душа были в сказанном слове.
– Тебе
Мальчик лежал, не отвечал.
– Ты одну мне монету дал, а вторую-то зажал у себя.
Мальчик молчал.
– Ты на полпути. Выбор еще есть. Либо мне сковырни, либо пользуйся ей сам. Мое или твое?
– Сам… это как? – уже губами проделал полуослепший и полумертвый мальчик.
Сотрудник Порядка обязан был ответить.
Он был на развилке, и требовалось решение.
– Ты боль и свет через орла пусти – и тогда срастется окончательно, и ты увидишь. Либо отдай монету мне, пойдем со мной, и все закончится сейчас…
«Людей осветить», – понял мальчик.
Увидеть их целиком до дна, любой угольный мешок сметь осветить, любого насквозь видеть. Вспомнилось ему здание суда с багровой табличкой, с гербовым орлом, кричавшим за запад и восток, место, где решили участь отца, и как хотелось мальчику взять этого орла и ходить всюду, чтобы непременно везде устранять непорядок и несправедливость.
Так покой или порядок – что выбрать?
…Когда у него получилось и хлынуло зрение белым светом через орла гербового на монете, то мир загорелся белым-бело – чистая бумага. Зима стерла мир. Оказалось, что вокруг мальчика, вдали на автостанции, да и во всем городе, и дальше, дальше бродят лишь орлы гербовые.
Взамен привычных людей бродят они по белой пустоте.
И где герб изображен с ошибочкой – так этой ошибочке соответствует проступок или преступление. Это гражданин договор с порядком нарушил, вот меточка на нем и нарушилась.
Так увидел мальчик сквозь монету мир, когда голову оторвал от земли.
Спасателя, таксиста, сотрудника Никифорова не оказалось ни в оптическом спектре, ни в спектре госсимволики. Мальчик встал. Закутался в чужое пальто и побрел в город, намечая новый план по установлению порядка. Поглядеть следовало на всех людей, ну и на ведьму, пожалуй, тоже… Откуда у ней полномочия раздавать людям такую информацию в вербальной форме? Это лицензия должна быть какая-то или санкция. А значит, и начальство следует разыскать, по ведомству которого такие вещи допустительны.
И о нарушениях – доложить.
Так Каенов добрался до самого Аппарата, где был утвержден в должности орловеда окончательно.
72:6. Некие мужи из людей прибегали к неким мужам из джиннов и этим прибавили джиннам дерзости, наглости и глупости.
Он и сестре Машке, и матери говорил, что никогда не забудет вторую чеченскую и имеет право расслабиться.
Кому какое дело, как долго это продолжается, и через десять лет, когда Машка закончит политех, Горин, торжествуя, скажет: не зря бухал!
Вот, Машк, вспомни, какое было время. Штормило вокруг, на Ельцина молишься, Мавроди ненавидишь, а рубль?! Но и меня штормило, вот фаза на фазу легла и погасилась, я безмятежен; и Машка, конечно, расхохоталась хрипловато, и он вспомнил, как эта же хриплость была у ней в основе плача и крика, она надрывалась, учась и подрабатывая, жизнь брала ее на изгиб, износ и огнеупорность.
А он не зря бухал.